За раскатами грома - Мария Горная

— Нет. Ты хочешь наказать себя ещё одним зрелищем.

Он замер. Попала. Жестоко, может быть. Но правильно.

Паша посмотрел на меня долго, почти изучающе, будто впервые видел не женщину, которую надо укрыть от опасности, а человека, способного встать между ним и его собственной тьмой.

— Ты стала смелой, — сказал он тихо.

Я усмехнулась, но губа тут же заболела.

— Не путай. Я всё ещё боюсь.

— Не похоже.

— Потому что у меня лицо опухло и эмоции плохо двигаются.

Он вдруг коротко выдохнул. Не смех, но что-то рядом. И от этого крошечного звука мне стало легче.

На лестнице послышались шаги.

— Громов!

Паша мгновенно изменился. Плечи напряглись, взгляд стал холоднее, тело будто вернулось в режим, в котором слабость запрещена.

В проходе появился Константинов. Не один. За ним шли двое мужчин в тёмной одежде и человек в форме. Свет фонаря ударил мне в глаза, я машинально отвернулась.

— Живы? — спросил Константинов.

Паша поднялся первым и помог мне встать. Ноги держали плохо. Колено ныло, голова гудела, а после адреналина тело начинало требовать плату за смелость, которой у него в запасе не было.

— Она ранена, — сказал Паша.

— Несильно, — сразу сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Одинаково недовольно.

— Ненавижу это мужское единение, — пробормотала я.

Константинов поднял бровь.

— Губа разбита, колено ушиблено, возможное сотрясение, — спокойно перечислил Паша. — Её надо в больницу.

— Не надо говорить обо мне так, будто я чемодан.

— Чемоданы обычно меньше спорят, — сказал Паша.

Константинов едва заметно усмехнулся.

— Внизу скорая. Обоих посмотрят.

— Я в порядке, — сказал Паша.

— Это не просьба, — ответил Константинов.

Я не удержалась:

— О, как интересно. Значит, на тебя тоже можно командным тоном?

Паша посмотрел на меня с таким выражением, будто собирался сказать что-то резкое, но передумал. Видимо, решил, что спорить с женщиной после пистолета у виска — плохая стратегия.

Константинов перевёл взгляд на меня.

— Вы можете идти?

— Могу.

Я сделала шаг и тут же поняла, что переоценила себя. Колено резко прострелило болью, перед глазами поплыли тёмные точки.

Паша подхватил меня за талию раньше, чем я успела окончательно потерять равновесие.

— Конечно можешь, — сухо сказал он.

— Не начинай.

— Я ещё даже не начал.

— Вот и не надо.

Он ничего не ответил. Просто взял меня на руки.

— Паша!

— Хм. – усмехнулся он глядя прямо мне в глаза.

Что?

Ты меня повысила до Паши, опять?

Молчи. – тихо улыбнулась я. - Я могу идти.

— Маша.

— Что?

— Молчи.

Я хотела возмутиться, но сил не было. Да и, если честно, в его руках было спокойнее. Хотя признавать это вслух я не собиралась даже под угрозой повторного похищения.

Мы спускались медленно.

Кинотеатр теперь был полон людей. Свет фонарей резал темноту, выхватывая куски стен, старые афиши, разбитые кресла, пыль в воздухе. Кто-то фотографировал место падения. Кто-то говорил по рации. Кто-то ставил красно-белую ленту, будто это могло придать хаосу официальный вид.

Когда мы проходили мимо сцены, я невольно посмотрела вниз.

Крота уже не было видно. Только люди возле носилок двигались к выходу.

Я поймала себя на том, что не чувствую ни радости, ни жалости.

Ничего.

Пустое место внутри, где раньше, наверное, должна была быть ненависть.

Может, это и была свобода. Не простить. Не забыть. Просто перестать отдавать человеку место внутри себя.

У главного выхода нас встретил холодный воздух.

Я вдохнула слишком глубоко и закашлялась. Влажность, дождь, запах мокрого асфальта, бензина, мигалок, чужих курток и дешёвого кофе из какого-то стаканчика — всё смешалось в один резкий, живой запах.

Снаружи было слишком светло.

Синие и красные вспышки мигалок отражались в лужах. Возле ворот стояли машины полиции, скорая, несколько чёрных внедорожников Константинова. За оцеплением собирались люди. Кто-то снимал на телефон. Кто-то пытался понять, что произошло. Кто-то просто смотрел, потому что чужая беда всегда собирает зрителей.

Паша поставил меня на землю только возле машины скорой помощи.

Фельдшер сразу подошла ко мне.

— Садитесь.

— Я врач, — сказала я автоматически.

Женщина посмотрела на меня без малейшего впечатления.

— Поздравляю. Садитесь.

Паша отвернулся, но я заметила, как у него дрогнул уголок губ.

— Предатель, — сказала я.

— Не спорю с профессионалами.

— Я тоже профессионал.

— Сейчас ты пациент.

Это было низко.

Я села. Фельдшер осмотрела губу, посветила в глаза, потрогала колено. Я отвечала на вопросы машинально: имя, возраст, дата, где нахожусь. На вопрос, теряла ли сознание, я ответила «нет» слишком быстро, и фельдшер подозрительно прищурилась.

Паша стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Ты хуже любого заведующего, — сказала я ему.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Фельдшер переключилась на него.

— Теперь вы.

— Я в порядке.

Я повернула голову.

— Садись.

Паша посмотрел на меня.

— Что?

— Садись.

— Маша.

— Павел.

Он замолчал.

Фельдшер деликатно отвернулась, но я была уверена, что она улыбается.

Паша сел рядом со мной на край машины скорой. Его осматривали молча, а он терпел так, будто это было боевое ранение, а не обработка сбитых костяшек. Когда фельдшер коснулась его запястья, он едва заметно напрягся.

— Болит? — спросила она.

— Нет.

— Врёт, — сказала я.

Паша медленно повернул ко мне голову.

— Ты решила сегодня умереть окончательно?

— Нет. Сегодня я решила жить и портить тебе нервы.

Он посмотрел на меня несколько секунд. Потом тихо сказал:

— Это подходит.

И почему-то от этих двух слов у меня защипало глаза.

Я отвернулась.

Не вовремя.

Совсем не вовремя.

Но тело, видимо, решило, что сейчас можно. Опасность прошла, ствол у виска исчез, Крот лежит на носилках, Паша рядом. Значит, можно развалиться.

Я закрыла лицо руками.

— Маша? — голос Паши изменился мгновенно.

— Всё нормально.

— Нет.

— Паша, не надо.

Он сел ближе, осторожно убрал мои руки от лица.

— Смотри на меня.

— Я устала.

— Я знаю.

— Нет, — я покачала головой. — Ты не знаешь. Я так устала бояться. Так устала решать, кого надо спасать. Так устала быть виноватой за всё, что делают другие люди.

Голос сорвался.

Я уже не могла остановиться.

— Он написал про Нику, и я