За раскатами грома - Мария Горная

— Нет.

Он моргнул.

— Что?

— Я сказала один раз. Для первого признания достаточно.

— Маша.

— Не дави на пострадавшую.

Он вдруг тихо рассмеялся и от этого смеха у меня окончательно защипало глаза.

Паша наклонился ко мне и осторожно коснулся губами моего лба, так бережно, будто я была вся из трещин, и он боялся сделать больнее.

— Я услышал, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

— Но потом всё равно повторишь.

— Громов.

— Что?

— Не порть момент.

Он снова почти улыбнулся.

— Принято.

Я уткнулась лбом в его плечо, а он обнял меня одной рукой, осторожно, не задевая ушибленное колено. Вокруг всё ещё были люди, мигалки, чужие голоса, холод, дождь и последствия. Но впервые за этот бесконечный день мне показалось, что внутри есть не только страх.

Там было что-то ещё.

Хрупкое.

Тёплое.

Живое.

И я впервые не захотела от этого убежать.

Глава 22

— Лебедева!

Я вздрогнула.

Ника летела к нам через оцепление так, будто собиралась не обнимать, а добивать. На ней была расстёгнутая куртка, волосы растрёпаны, лицо белое, глаза злые до блеска. За ней бежал мужчина в форме и пытался что-то объяснить, но Ника не слушала.

Паша поднялся.

— Пустите её, — сказал он.

Мужчина остановился. Ника подлетела ко мне, увидела губу, колено, кровь на свитшоте и на секунду застыла. А потом ударила меня по плечу. Несильно, но обидно.

— Ты больная?!

— Ника…

— Нет, ты больная, Лебедева! Клинически! Справку сама себе выпишешь!

Я моргнула.

— Я тоже рада тебя видеть.

Она схватила меня за лицо двумя руками, осторожно, несмотря на злость, повернула к свету.

— Губа разбита. Колено?

— Ушиб.

— Голова?

— На месте.

— Содержимое спорное, но ладно.

Я всхлипнула и рассмеялась одновременно. Ника обняла меня так крепко, что я снова едва не заплакала.

— Дура, — прошептала она мне в волосы. — Господи, какая же ты дура.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Знала бы — не поехала бы одна.

— Уже обсудили.

— С ним? — она кивнула на Пашу.

— Да.

Ника отстранилась и посмотрела на Громова.

— А ты?

Паша поднял бровь.

— Что я?

— Почему не привязал её к батарее?

Я медленно повернулась к ней.

— У вас что, общая методичка?

— Значит, мысль здравая, — сухо сказал Паша.

— Я вообще-то рядом.

— Именно поэтому мы и обсуждаем профилактику побегов.

Ника вытерла щёку рукавом. Только тогда я поняла, что она плачет.

— Он правда меня не трогал, — сказала она уже тише. — Только телефон украл. Возле аптеки. Я такая идиотка.

— Не говори так.

— Почему? Ты можешь, а я нет?

Я поморщилась.

— Справедливо.

— Он знал пароль, Маш, — Ника сжала губы. — День рождения Никиты. Я сама виновата. Это же настолько очевидно.

— Ты не виновата.

— А ты?

Я замолчала. Ника ткнула пальцем мне в плечо.

— Вот. Поэтому и я не виновата.

Паша едва заметно кивнул.

— Хорошая логика.

— Я вообще умная, — отрезала Ника. — В отличие от некоторых.

— Я всё ещё здесь, — напомнила я.

— К сожалению, не в палате под капельницей и присмотром санитаров.

Я вдруг крепко обняла её снова.

— Я думала, он угрожает тебе.

Ника замерла, потом её руки легли мне на спину.

— Я знаю.

— Я не могла не приехать.

— Знаю.

— Но должна была проверить.

— Да.

— И должна была сказать Паше.

— Да.

Она говорила без жалости и именно это было нужно, это почему-то лечило лучше утешений.

К нам подошёл Константинов. В руках у него был прозрачный пакет. Внутри лежал телефон Ники.

— Ваш?

Ника резко повернулась.

— Мой.

— Разблокирован, — сказал он. — звонки сохранены. Отпечатки, скорее всего, будут. Хотя он не идиот, мог работать в перчатках.

Ника посмотрела на пакет так, будто внутри лежала змея.

— Можно мне его потом сжечь?

— После экспертизы — хоть похороните, — ответил Константинов.

Она забрала пакет не руками, а взглядом.

— Он жив? — спросила я.

Константинов посмотрел на меня.

— Да.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы пожалеть.

Паша резко поднял на него глаза.

— Не надо.

Константинов пожал плечом.

— Я констатирую.

— Нет, — сказал Паша. — Ты наслаждаешься.

Между ними повисла короткая, неприятная тишина.

Константинов усмехнулся.

— Возможно. Но сегодня я на твоей стороне, Громов.

— Сегодня удобное слово.

— Не придирайся к формулировкам. Он жив. Его повезли в больницу под охраной. Предварительно — тяжёлая травма позвоночника, переломы, внутреннее кровотечение. Если выживет окончательно, сидеть сможет не скоро. Ходить — под большим вопросом.

Я закрыла глаза. Ника тихо сказала:

— Хорошо.

Мы посмотрели на неё.

Она не отвела взгляда.

— Да, хорошо. Я плохой человек, можете осуждать. Но после Филиппа, после Маши, после моего телефона, после того, как он приплёл меня сюда и не дай Бог моего сына… хорошо.

Я взяла её за руку.

— Ты не плохой человек.

— Сейчас — плохой.

— Сейчас ты живая.

Она выдохнула.

— И очень злая.

— Это тоже признак жизни.

Константинов посмотрел на Пашу.

— Тебе придётся дать показания.

— Дам.

— Ей тоже.

— После больницы, — сказал Паша.

— Разумеется. Я не зверь.

Ника фыркнула. Константинов посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Сомневаюсь.

— У вас лицо человека, который говорит «я не зверь» только потому, что рядом свидетели.

Паша вдруг коротко усмехнулся. Константинов перевёл взгляд на него.

— Весёлая компания у тебя, Громов.

— Сам удивляюсь.

— Это было не одобрение.

— Я понял.

Ника села рядом со мной на край скорой.

— Я поеду с ней.

— Я поеду с ней, — одновременно сказал Паша.

Они посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как начинается новая война, и устало подняла руку.

— Я еду в больницу не на кастинг сопровождающих.

— Она поедет со мной, — сказал Паша.

— А я что, чужая? — возмутилась Ника.

— Нет, — ответил он. — Ты поедешь следом. И позвонишь маме, чтобы она забрала Никиту из сада или где он сейчас.

Ника открыла рот, а потом закрыла.