За раскатами грома - Мария Горная

Я смотрела на одеяло. Внутри снова возникла пустота.

— Он говорил что-нибудь? — спросила я.

Ника кивнула.

— Пытался. Попросил адвоката. И ещё… — она посмотрела на Пашу. — Сказал, что Громов его столкнул.

В палате стало тихо.

Паша даже не изменился в лице.

Но я почувствовала, как воздух вокруг него стал холоднее.

— Нет, — сказала я.

Ника сразу повернулась ко мне.

— Я знаю.

— Я видела. Он сам отпустил руку.

— Маша, я знаю.

— Я дам показания.

— Дашь, — сказала Ника. — И я дам. И Константинов даст. Там, оказывается, были камеры снаружи и какая-то запись у людей Громова. Не всего, но достаточно, чтобы показать, кто кого пытался вытащить.

Паша медленно выдохнул. Я только сейчас поняла, что он всё-таки ждал возможности, что прошлое повторится даже здесь: он снова окажется человеком, который держал оружие, держал чужую жизнь, а потом должен доказывать, что не хотел смерти.

Я протянула ему руку.

Он подошёл.

— Я видела, — сказала я снова.

— Знаю.

— Нет. Запомни.

Он посмотрел на меня.

— Я видела.

Паша накрыл мою руку своей. Ника отвернулась к окну.

— Так, я сейчас расплачусь, а мне нельзя. У меня тушь не водостойкая, потому что я думала, что еду просто в больницу, а не в финал вашей личной трагедии.

Я хмыкнула.

— Ника.

— Что?

— Спасибо.

Она повернулась.

— За что?

— Что приехала.

— Я бы ещё вчера приехала, если бы не твой драматичный побег.

— Я знаю.

— И за телефон прости.

— Нет.

— Маш…

— Нет. Не бери мою привычку. Она плохая.

Ника смотрела на меня несколько секунд.

Потом кивнула.

— Ладно.

— Правда ладно?

— Нет. Но я делаю вид, что расту как личность.

Паша взял кофе с подоконника.

— Получается убедительно.

Ника прищурилась.

— Ты мне не нравишься всё меньше.

— Это прогресс?

— Не обольщайся.

Мы почти улыбнулись все трое. И в этом «почти» было больше жизни, чем во всех красивых словах за последние сутки.

Дверь в палату снова открылась.

На этот раз вошёл Константинов. Без стука.

— У вас здесь приёмная комиссия? — спросила Ника.

— Доброе утро, Вероника, — сухо сказал он.

— Я не давала разрешения обращаться ко мне по имени.

— Учту.

Он посмотрел на Пашу.

— Нужно поговорить.

Паша кивнул.

— Здесь.

Константинов перевёл взгляд на меня.

— Разговор касается её тоже.

— Тем более здесь, — сказал Паша.

Константинов не стал спорить. Сел на свободный стул, положил на колено папку.

— Крот жив. Состояние тяжёлое, но говорить он уже пытается. Врет предсказуемо. Сказал, что ты столкнул его. Сказал, что Маша сама приехала, потому что хотела поговорить. Сказал, что пистолет был не его.

Ника фыркнула.

— А телефон мой сам к нему пришёл?

— Примерно так он и будет строить линию.

Я почувствовала усталость.

— Он же признался. Про Дашу. Про меня.

— На словах, — сказал Константинов. — Но часть слышали люди. Часть попала на запись.

Паша поднял взгляд.

— Какую часть?

— Достаточную, чтобы заинтересовались старым делом по Даше. И его связями.

Паша застыл.

— Старое дело закрыто.

— Дела иногда открываются, когда появляется человек, которому выгоднее говорить, чем молчать.

— Крот не будет говорить.

Константинов усмехнулся.

— Крот уже начал. Только пока врёт. Но он в плохом положении. Физически, юридически и психологически. Если он поймёт, что его прежние связи от него откажутся, начнёт торговаться.

— И сдаст тех, кто стоял за Дашей? — спросила я.

Константинов посмотрел на меня.

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда сядет за то, что есть сейчас. Убийство животного, угрозы, незаконное оружие, похищение телефона, выманивание, нападение, попытка убийства или причинение тяжкого вреда — юристы уточнят. Плюс старые эпизоды, если всплывут.

Ника тихо сказала:

— Пусть всплывут.

Паша молчал. Я видела, что для него это не облегчение. Пока нет. Слишком много лет он жил с одной версией своей вины, и невозможно за одно утро взять и поверить в другую конструкцию прошлого.

Константинов закрыл папку.

— Но есть проблема.

Паша поднял глаза.

— Какая?

— Ты.

— Я?

— Ты слишком близко к делу. Оружие, личный мотив, старое дело с Дашей, конфликт с Кротом, Маша. Тебя будут дёргать. Много. Некрасиво.

Паша спокойно кивнул.

— Пусть.

— Не строй из себя камень. Тебя будут провоцировать.

— Пусть.

— И её тоже, — Константинов кивнул на меня.

Паша напрягся.

— Нет.

— Да, — холодно сказал Константинов. — Её особенно. Потому что она была с Кротом в отношениях. Потому что она приехала сама. Потому что он будет пытаться сделать из неё нестабильную женщину, которая запуталась между двумя мужчинами.

Меня передёрнуло.

— Какая мерзость.

— Это ещё мягкий вариант, — сказал Константинов.

Паша сделал шаг вперёд.

— Я не позволю.

— Ты не сможешь запретить адвокатам делать свою работу.

— Смогу.

— Нет, Громов. Не сможешь. И если начнёшь давить, сделаешь хуже.

Паша сжал челюсть.

Я взяла его за руку.

— Он прав.

Он посмотрел на меня.

— Маша.

— Нет. Он прав. Это будет. Значит, надо не запрещать, а готовиться.

Константинов посмотрел на меня с новым выражением. Почти уважительным.

— Хорошо.

— Не надо так радоваться, — сказала я. — Я всё равно вас не люблю.

— Переживу.

Ника подняла руку.

— А меня будут трогать?

— Да, — сказал Константинов. — Телефон ваш.

Ника побледнела, но кивнула.

— Понятно.

— Никиту лучше пока не светить. Минимум информации. Охрана у дома будет.

— Охрана? — переспросила она.

Паша сказал:

— Да.

— Я не просила.

— Я тоже не спрашивал.

Ника открыла рот, но я перебила:

— Ника.

Она посмотрела на меня.

— Не спорь хотя бы здесь.

— Ненавижу, когда вы оба правы.

Константинов поднялся.

— Тогда отдыхайте. Допрос официально — после выписки. Неофициально с вами ещё поговорят сегодня. Коротко.

Он направился к двери, но Паша остановил его:

— Константинов.

Тот обернулся.

— Что?

— Спасибо.

В палате стало тихо.

Константинов смотрел на него несколько секунд.

— Не привыкай.

— Не планировал.

— И ещё, Громов.

— Что?

— Если Крот выживет окончательно, он будет пытаться достать тебя словами. Через Дашу. Через Машу. Через всё, что найдёт.