За раскатами грома - Мария Горная

— Мне просто не хочется.

Ника медленно выпрямилась.

Я поняла по её лицу раньше, чем она открыла рот.

— Даже не начинай, — сказала я.

— А цикл?

— Ника.

— Я врач.

— Я тоже.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который сейчас впервые услышал, откуда берутся дети?

Я закрыла глаза.

— Потому что у меня, возможно, отрицание.

Ника улыбнулась так широко, что мне захотелось кинуть в неё салфеткой.

— Так. Аптека.

— Не командуй.

— Поздно. Я уже в режиме.

Через час у меня в сумке лежали четыре теста.

Я сделала два в лагере, в маленьком служебном туалете за медпунктом.

Две полоски.

Обе попытки.

Слишком уверенные, чтобы списать на ошибку. Я села на закрытую крышку унитаза и несколько минут просто смотрела на белый пластик.

Потом сказала вслух:

— Ну здравствуйте.

За дверью кто-то постучал.

— Мария Алексеевна, у меня кровь!

Я резко подняла голову.

— Много?

— Ну… я не знаю. Из пальца.

Я спрятала тесты в карман халата.

— Если ты сейчас умираешь от занозы, я тебя воскрешу и убью сама.

— Значит, можно зайти?

Жизнь, как обычно, не собиралась ждать, пока я осознаю важное. Анализ крови я сдала на следующий день. Результат пришёл вечером.

Положительный.

Я сидела на крыльце медпункта, смотрела на экран и чувствовала, что внутри меня стало слишком тихо.

Беременность — странная вещь, когда ты врач. Ты знаешь слишком много, чтобы не бояться. И слишком мало, чтобы контролировать. Организм делает своё дело без твоего разрешения, без твоей инструкции, без твоего привычного «я справлюсь».

Я положила ладонь на живот.

Пока там ничего не было. Никакого округления, никакого движения, ничего, что можно почувствовать. Только цифры в анализе. Только две полоски. Только знание.

Наш.

Это слово пришло первым.

Не «мой».

Не «ребёнок».

Наш.

И я почему-то сразу вспомнила старый кинотеатр, когда сказала Кроту: «Нас». Тогда это слово спасло меня от его власти. Теперь оно звучало совсем иначе.

Паше я не сказала сразу. Не потому что сомневалась, потому что впервые в жизни хотела не выбросить новость в панике, не спрятать, не отложить до «правильного момента», а просто найти секунду, где мы оба будем настоящими.

С правильными моментами у нас, правда, всегда было плохо.

Вечером пошёл дождь.

Не сильный. Тёплый, весенний, с запахом мокрой земли и набухших почек. Я вернулась домой позднее обычного. Паша был во дворе, под навесом у гаража, в серой футболке и рабочих перчатках. Чинил старую деревянную лавку, которую притащил из лагеря, потому что «выбросить нормальную вещь — преступление».

Граф сидел рядом на ящике и наблюдал за процессом с видом строгого прораба.

— Ты мокрая, — сказал Паша, даже не поднимая головы.

— Ты тоже.

— Я под навесом.

— Сомнительная защита.

Он вбил последний гвоздь, отложил молоток и наконец посмотрел на меня.

Светлая прядь упала ему на лоб. Глаза были уставшие, но спокойные. Мои любимые. Голубые настолько, что иногда это раздражало — невозможно было злиться долго, когда он смотрел вот так.

— Что случилось? — спросил он.

Я нахмурилась.

— Почему сразу случилось?

— Ты держишь сумку двумя руками и стоишь так, будто собираешься либо признаться в убийстве, либо уехать в другую страну.

— Очень широкий диапазон.

— У тебя выражение лица соответствующее.

Я прошла под навес и остановилась напротив него.

Дождь стучал по крыше. Где-то над лесом глухо прокатился гром.

Паша автоматически поднял взгляд к небу.

— Будет гроза.

— У нас минут пять, — сказала я.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— До чего?

Я усмехнулась.

— До грома, очевидно.

— Он уже был.

— Не придирайся.

Он снял перчатки. Медленно. И вот это меня насторожило. Слишком торжественное движение для человека, который минуту назад забивал гвоздь.

— Маша, — сказал он.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Что?

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я застыла.

Потому что это была моя фраза.

— Нет, — сказала я.

Он моргнул.

— Что — нет?

— Я первая.

— Почему?

— Потому что если ты сейчас скажешь что-то важное, я струшу.

Паша смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Хорошо. Ты первая.

Я открыла рот. И не сказала ничего.

Отлично, Лебедева. Просто блестяще. Женщина, которая могла объяснить подростку с разбитой бровью, почему нельзя драться алюминиевой кружкой, теперь не могла произнести два слова.

Паша терпеливо ждал.

Это раздражало.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Как будто готов выдержать любой мой бред.

— Я готов.

— Вот именно.

Он чуть улыбнулся.

Я вдохнула.

— Ладно. На счёт три.

— Что?

— Мы оба скажем, что хотели. Чтобы никто никому не мешал.

Паша прищурился.

— Это плохая идея.

— Отличная. Один.

— Маша.

— Два.

Он вздохнул, но не остановил.

— Три.

— Я беременна, — сказала я.

— Выходи за меня, — сказал он одновременно.

Тишина.

Даже дождь будто на секунду стал тише. Паша смотрел на меня. Я смотрела на него. Граф спрыгнул с ящика, прошёл между нами и оскорблённо мяукнул, потому что, видимо, человеческие драмы снова мешали ему жить.

— Что? — сказали мы одновременно.

Я первой пришла в себя.

— Ты сейчас…

— Ты беременна? — перебил он.

— Ты сейчас сделал мне предложение?

— Маша.

— Нет, подожди. Ты сделал мне предложение возле лавки?

Он опустил взгляд на лавку, будто только сейчас вспомнил о её существовании.

— План был другой.

— Конечно.

— Не такой.

— Очень убедительно.

— Я хотел вечером. В доме. Без молотка.

— А кольцо тоже в ящике с инструментами?

Он молча сунул руку в карман джинсов.

Я замолчала. Паша достал маленькую коробочку.

Никаких роз. Никаких свечей. Никакой музыки. Только дождь, запах мокрого дерева, старый гараж, недоделанная лавка, кот с характером прокурора и мужчина, который держал в руке кольцо так, будто это опаснее оружия.

У меня перехватило дыхание.

— Ты носил его с собой? — спросила я тихо.

— Три недели.

— Три недели?

— Я выбирал момент.

Я посмотрела на лавку. Потом на него.

— Момент выбрал тебя.

Паша почти улыбнулся, но глаза у него были слишком серьёзные.

— Маша.

От того, как он сказал моё имя, все шутки закончились.

Он опустился на одно колено.

Прямо на мокрый бетон.

— Паша,