Пленница судьбы - Элиан Вайс

Он зажмурился. Крепко, до побелевших ресниц, словно от невыносимой боли. Ария смотрела и видела, как дрожь сотрясает его огромное тело. Как ходит ходуном кадык на бледной шее.

— Останься, — прошептал он. Это был даже не голос. Это был хриплый, сорванный, умоляющий стон. — Пожалуйста.

Внутри нее что-то надломилось. Гнев никуда не делся, но к нему примешалась испепеляющая нежность.

— Ты же сам сказал, что я уйду. Ты сам все решил за нас двоих вчера ночью, — напомнила она, не желая так просто прощать ему эту пытку.

— Я дурак, — он резко распахнул глаза. И в них больше не было маски. Не было льда. Не было величия короля. Только голый, обнаженный ужас отвергнутого мужчины. — Я идиот, Ария. Просто останься. Не из-за магии. Не из-за долга. Не из-за ребенка…

Она замерла. Сердце пропустило удар. Потом еще один.

— Ты знаешь? — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Знаю, — он медленно, не сводя с нее горящих глаз, опустил ладонь с ее плеча и положил на ее живот. Его горячая ладонь коснулась грубой ткани платья, и Ария почувствовала, как магия между ними вспыхнула мягким, пульсирующим, золотистым теплом. Она осветила сумрак коридора, согревая их обоих изнутри. — Я чувствовал с того самого утра. Когда ты потянулась. Я знал все эти двенадцать дней, и каждую ночь, глядя на тебя, я сходил с ума. Я боялся сказать тебе. Боялся, что, узнав о выполненном долге, ты тут же захочешь уйти. Что ты посмотришь на меня с облегчением и уйдешь навсегда.

Ария, не дыша, накрыла его ладонь своей. Прижала крепче к животу, туда, где билась крошечная искра их общей жизни.

— Я не хочу уходить, — сказала она. Голос сел, но каждое слово звучало весомо, как клятва. — Я хочу остаться. С тобой. Навсегда. Если ты готов принять меня со всей моей дерзостью, с моей бывшей ненавистью, что переросла в это безумное, всепоглощающее чувство. Если ты готов бороться за нас, а не трусливо прятаться за своими условиями.

Он смотрел на нее бесконечно долго. Его ресницы, черные и длинные, подрагивали, словно крылья раненой птицы. Он осмысливал ее слова, пропуская через себя, и с каждым ударом сердца на его лице проступало что-то, чему Ария не могла найти названия. Может быть, надежда?

— Любовь? — переспросил он хрипло. — Ты сказала — любовь?

— Да, — Ария улыбнулась сквозь слезы, которые снова хлынули по щекам, но теперь это были слезы очищения. — Я люблю тебя, Даркейн. Темный король. Властелин пепла. Чудовище, что украло меня и приковало к себе магией. Люблю вопреки любой логике. Вопреки всему. Вопреки тебе самому.

Звук, вырвавшийся из его груди, не был человеческим. Это был то ли всхлип, то ли рык, полный такой животной муки и запредельного облегчения, что у Арии заложило уши. Он рванул ее на себя, сминая в объятиях — не властно, а иступленно, как утопающий хватает руку спасителя. Он обнял ее так крепко, что у нее затрещали ребра, и уткнулся лицом в изгиб ее шеи, втягивая ее запах. Его плечи тряслись.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей куда-то в волосы, голосом сорванным, влажным от беззвучных слез, которых он ни капли не стыдился сейчас. — Я люблю тебя так сильно, что готов сжечь весь этот мир дотла, если ты снова попытаешься уйти от меня. Ты слышишь? Весь мир к пеплу.

— Не придется, — она обняла его в ответ, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, прижимая его голову к себе. — Я никуда не уйду от тебя, Даркейн. Никогда.

Они стояли в этом пустом, пыльном коридоре, среди отзвуков былой ярости, обнявшись так, словно пытались врасти друг в друга. Солнце било в высокое витражное окно, и потоки золотого света, смешиваясь с его клубящейся тьмой, падали на них, окутывая непроницаемым, сияющим коконом. Внутри Арии зарождалась новая жизнь. Их маленький наследник, зачатый во тьме, но теперь согретый светом. Но самое главное — внутри них обоих разрасталась, пуская корни в самое сердце, некая новая субстанция.

То, что было сильнее любой магии. Сильнее долга. Сильнее векового страха. Любовь. И в этот раз — окончательная. Бесповоротная. Та, что останется с ними даже тогда, когда погаснут звезды и рухнут королевства.

Навсегда.

Глава 11

Ночь не была ей союзницей. Ночь была равнодушным свидетелем, затянутым в бархат и усеянным колкими булавками звезд. Ария не кралась. Те, кто крадутся, сгибают спину, вжимают голову в плечи, боятся собственной тени. Она же шла, расправив плечи, как осужденный на эшафот, который решил, что палач не увидит его страха. Каждый шаг звенел в тишине каменного коридора, и ей казалось, что этот звон разносится по всему замку, долетая до самых дальних покоев, где он, Даркейн, сейчас, возможно, поворачивает голову во сне, чувствуя, как рвется натянутая между ними струна.

Позвоночник Арии был стальным стержнем, вбитым в тело, а зубы сжимали не ткань — они сжимали крик. Тот самый крик, что зрел в груди две недели, с того самого утра, когда она, проснувшись, впервые не почувствовала привычной тошноты, а вместо этого ощутила нечто иное. Звенящую, кристальную тишину в теле, посреди которой билась крошечная, но оглушительно громкая точка жизни. Новая вселенная зарождалась под ее сердцем, а она не могла сказать об этом ни слова. Узел в руке был жалок — смена белья, щетка для волос, книга стихов, которую она украла из библиотеки Даркейна в первый месяц плена. Ничего ценного. Только память.

Две недели. Четырнадцать дней и четырнадцать ночей, слившихся в одну бесконечную пытку близостью. Каждое утро он уходил на Совет, оставляя в постели вмятину своего тела и запах — дымный, терпкий, с нотками старой магии и металла. Каждую ночь он возвращался молча, сбрасывал одежду на пол и тянул к ней руки. Требовательно, жадно, отчаянно. Он брал ее так, будто пытался выпить до дна, будто в ней скрывалась единственная влага, способная утолить его тысячелетнюю жажду. Он шептал ее имя, вдалбливая свое желание в ее податливое тело, его пальцы оставляли синяки — метки собственника, — а наутро эти синяки расцветали под кожей фиолетовыми бутонами. Она терпела. Она принимала его всего — с тьмой, с холодом, с этой звериной, пугающей нежностью, которая просыпалась в нем только на грани сна и яви. Но стоило ей однажды, уткнувшись носом в ямку между его ключиц, прошептать: «А что будет дальше?» — как он окаменел.

Это не было резкое движение. Нет, хуже. Он