Пленница судьбы - Элиан Вайс

просто перестал быть теплым. Мышцы под ее щекой превратились в гранит, дыхание выровнялось, став механическим. «Ты получишь золото и свободу, — произнес он голосом, лишенным всякой интонации, голосом статуи. — Это было условие». Слова упали между ними, как ледяные осколки, и Ария услышала, как с хрустом ломается что-то невидимое. То хрупкое, почти прозрачное, что они, сами того не желая, выращивали в темноте спальни. Она тогда промолчала, проглотив обиду. Но в ту же ночь, глядя на его спящее, расслабленное лицо, в котором исчезла вся жестокость дневного короля, она поняла: больше не услышит этих слов. Никогда.

Луна липла к окнам галереи, заливая пол холодным молоком. Ария ступала босиком, туфли она сжимала в руке, чтобы не цокать каблуками. В голове пульсировала единственная мысль: «Успеть до смены караула». Она изучила расписание стражи так же хорошо, как изучила его тело. Этот промежуток, сразу после того, как луна пересекала невидимую черту на небосклоне, был ее шансом. Плащ с глубоким капюшоном скрывал лицо, делая ее бесплотной тенью. Тенью, бегущей от собственного сердца.

Мира, ее единственная горничная и почти подруга, спала на коврике у дверей, свернувшись калачиком, как преданный пес. Ее рыжие волосы разметались по полу. Ария на секунду замерла, глядя на это чистое, по-детски беззаботное лицо. В горле встал тугой ком. Она неслышно опустилась на корточки и сунула сложенный листок под край ковра. «Прости. И спасибо за всё». Буквы прыгали, она писала, не вытирая слез, и капля упала на бумагу, размыв слово «спасибо». Пусть. Так даже честнее.

Вниз по винтовой лестнице, где факелы на стенах уже догорали, чадя копотью. Мимо кухонь, откуда тянуло печным теплом и дрожжами — повара уже заводили тесто для утреннего хлеба, и Арии пришлось прижаться к стене, растворяясь в густой тени. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ладони стали липкими от пота, но она заставляла легкие работать размеренно. Вдох — представить, что вдыхаешь его запах. Выдох — вытолкнуть его имя из вен.

Конюшня встретила ее запахом разогретого за день сена, навоза и теплой шерсти. Здесь было темно и уютно, как в утробе. Лошади заволновались, почуяв чужого. Кобыла в крайнем стойле, гнедая, с белой звездочкой во лбу, смотрела умными карими глазами, в которых отражался лунный луч. «Тише, девочка, — шепнула Ария, подходя к стойлу. — Мы с тобой сейчас уедем далеко-далеко. Ветер будет свистеть в ушах, и никто нас не найдет». Свобода. Раньше это слово звенело для нее музыкой. Теперь же каркало похоронным вороном. Свобода без него была не наградой — наказанием.

Пальцы дрожали так, что она с третьего раза накинула уздечку. Уздечка скользнула по морде лошади, металлические кольца звякнули. Ария замерла, прислушиваясь. Тишина. Только лошадиное фырканье да треск сверчка. Она уже выводила кобылу из стойла, как почувствовала это. Не услышала — почувствовала спиной, затылком, каждой клеточкой вдруг похолодевшей кожи.

— Уходишь?

Голос разорвал тишину, как нож разрывает шелк. Негромкий, обманчиво спокойный, он проник под плащ, под платье, под ребра, сжав сердце ледяными пальцами. Ария застыла. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, обжигая щеки. Она медленно, как в страшном сне, обернулась.

В дверном проеме конюшни, заслоняя собой весь мир, стоял он. Черная глыба на фоне серебряного неба. Лунные лучи путались в его волосах, создавая болезненный ореол. На нем был простой домашний камзол, наброшенный на голое тело явно в спешке, и высокие сапоги без пряжек. Значит, он не ждал, не сидел в засаде. Он бежал. Бежал босиком по холодным камням, даже не успев толком одеться, гонимый не разумом, а чем-то куда более древним. Его глаза горели алым, но не так, как в битве — яростно и ослепительно. Нет, этот алый был приглушенным, влажным, как тлеющие угли, которые залили слезами. Они не обжигали — они молили.

— Ты не должен был быть здесь, — сказала Ария, и собственный голос показался ей чужим, жалким. На последнем слове он предательски дал петуха.

— Я всегда там, где ты, — Даркейн шагнул внутрь, и тяжелая, первобытная волна его силы прокатилась по конюшне. Лошади взбесились. Гнедая вырвала уздечку из рук Арии и забилась в угол стойла, бешено вращая глазами. Другие кони заржали, застучали копытами по деревянным перегородкам. Они чуяли: здесь хищник. — Думала, я не замечу? Думала, магическая связь — это просто слова? Я почувствовал, как ты выходишь из комнаты. Твой страх чувствовал. Твою решимость. Каждый твой шаг босыми ногами по камню отдавался у меня в голове набатом.

— Раз заметил… — Ария сглотнула вязкую слюну. Она заставила себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в пылающие глаза. — … то и останавливать не смей.

— Не сметь? — он усмехнулся, но эта усмешка была страшнее рыданий. Кривая, полная такой острой боли, что Арии на мгновение показалось, будто она видит его внутренности, вывернутые наружу. — Ария, ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты не за дверь выходишь. Ты вырываешь из моей груди то, на чем она держится. Если ты переступишь этот порог, я сожгу мир. Не фигурально. Я обращу каждый континент в пепел, потому что мне незачем будет их хранить.

— Пустые слова! — выкрикнула она, и слезы брызнули из глаз, хотя она дала себе слово не плакать. — Ты сам всё решил за нас! «Золото и свобода» — вот что ты мне обещал! Я ухожу первой! По своей воле! Не тебе меня удерживать, ты не имеешь права!

— Не имею, — вдруг глухо согласился он, делая еще один мягкий, крадущийся шаг, от которого лошади зашлись в истерике. — Никакого права. Ни морального, ни королевского, ни божеского. Ты права.

— Тогда… — она отступила, вжимаясь лопатками в шершавое дерево стойла, ища опоры, которой не было. — Как? Как ты удержишь меня? Цепями? Магической блокировкой воли? Угрозами убить мою семью, которую ты никогда не найдешь?

— Любовью.

Слово ударило под дых. Показалось, даже факелы на стенах мигнули. Он стоял в шаге от нее. Она могла бы дотянуться рукой и коснуться его груди, если бы смелость не покинула ее.

— Ты не… — прошептала она пересохшими губами.

— Люблю, — оборвал он, и столько боли было в этом слове, столько незамутненного, очищенного от гордыни страдания, что у Арии потекли слезы. — Люблю так, что задыхаюсь. Каждый глоток воздуха без тебя — нож в легкое. Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмеет посмотреть на тебя дольше секунды. Я готов вырезать собственный двор. Я готов выжечь себе глаза, чтобы больше не видеть никого, кроме тебя. Но больше всего, Ария,