Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

Просто Радан, который принес мне тридцать две монеты и копию реестра и думал, что я не пойму, откуда это серебро. Он смотрел на меня так, будто я действительно была сделана из стекла, и я впервые за долгое время почувствовала, как что-то горячее поднимается у меня в груди, против моей воли, против моего рассудка. Я отступила на полшага.

— Я верну все до копейки, — сказала я. — И твое жалованье тоже.

Он качнул головой, не кивнув, и я пошла обратно к хозяйственной, потому что впереди был нотариус, две подписи и неделя, чтобы успеть до того, как муж войдет в ворота и узнает, что его жена уже выбрала себе свидетеля.

Я счищала воск с печати, пока свеча не обожгла мне пальцы. Расплавленная капля скатилась по ногтю, и я машинально сунула палец в рот, потому что кожа уже трещала. Запах горячего воска смешался с запахом камня и подсохшей чернильницы, и я подумала, что в этой комнате всегда пахнет чужой волей: чужими письмами, чужими печатями, чужим потом на оловянной ложке, которую поверенный положил на мой стол. Я задула свечу пальцами, потому что кремень еще не вернулся из кузни, и работала в сером утреннем свете, который сочился сквозь узкое окно хозяйственной.

На столе лежали три листа. Первый — мое прошение в палату о признании долга по закладной луга личным обязательством Велета. Второй — копия реестра с печатью драконьей лапы. Третий — чистый, с короткой строкой внизу: подпись свидетеля. Между листами лежал мешочек с серебром, который я пересчитала уже дважды: тридцать две монеты, две из них клейменые, остальные обозные, с пробоиной на гурте, потому что так режет ставка, когда платит из походной казны. Это было жалованье Радана. Не соль, не подъемные, не долг за обоз. Его собственное серебро, которое он отдал мне вчера на кухонном столе, молча, как будто оно само закатилось ему в карман.

Я вытряхнула монеты на ладонь и пересчитала в третий раз, вслух, чтобы цифры звучали как приговор. Два месяца жалованья драконьего генерала, выложенные на хозяйственный стол без объяснений. Мужская игра, которую я знала наизусть: поднести жертву, потом ждать, что женщина либо откажется и останется должна, либо примет и до смерти будет помнить, кто заплатил. Я не хотела быть должна. Ни серебром, ни молчанием, ни теплом левой ладони, которая час назад лежала у моей скулы, как у больной. Я ссыпала монеты обратно в мешочек, завязала шнурок и положила мешочек поверх реестра, чтобы он лежал под рукой, когда придет время.

За дверью послышались шаги. Ирма вошла без стука — стучать в хозяйственную перестали с тех пор, как я повесила на дверь медную табличку хранительницы. Она несла глиняную миску с горячей водой и чистую тряпицу.

— Лара в зале, — сказала она, ставя миску на край стола. — Два сундучка у двери, Вилей при ней, поверенный тоже. Просит ключ от хозяйских покоев. Говорит, муж уже выслал за ней карету и она должна осмотреть комнаты до его приезда.

— Карету, — повторила я. — Через три дня после письма с просьбой о печати. Хорошая скорость для человека, который застрял в обозе с чужой кроватью.

Ирма не улыбнулась, но в глазах появилось то выражение, которое я видела только в дни, когда замок держали не мужчины.

— Сундучки не вносить. Вилея на лавку у входа, чтобы сидел и не вставал, пока не позову. Ларе скажи: ключ будет, когда муж войдет в ворота, а не раньше. Пусть пока пьет чай в малой гостиной. Если спросит, где я, скажи, что считаю деньги.

Ирма кивнула и вышла. Я снова посмотрела на монеты. Клейменые лежали отдельно, и я отодвинула их к краю стола. Я знала цену мужской жертве, которую подносят молча, и я знала, как ее потом используют, когда женщина подписывает прошение и оказывается должна не только мужу, но и тому, кто молча заплатил за нее. Я взяла чистый лист, обмакнула перо и дописала последнюю строку прошения. Свидетель — генерал Радан Крей.

Если я поставлю его свидетелем, он будет должен явиться в палату лично, подтвердить документ печатью ставки, и тогда его имя войдет в реестр рядом с моим. Кейлан узнает в тот же день, потому что палата записывает всех свидетелей в открытую книгу, и имя драконьего генерала в графе свидетелей против его собственной жены — это публичный удар, который он мне не простит. Но без живого свидетеля с печатью ставки копия реестра останется просто бумагой, которую можно оспорить как подложную. Я обмакнула перо и дописала его имя. Потом положила лист сушиться, накрыла промокательной бумагой и посмотрела в окно.

Во дворе у задней стены под липой стоял Радан. Он не подходил к хозяйственной, не стучал, не ждал. Просто стоял, и я видела, как ветер шевелит полу его плаща, а правая рука висит плетью, синея на костяшках. Я подумала, что если бы драконья сила убывала от чужой благодарности, он бы давно не мог зажечь свечу. Но она убывала от чужого молчания, и я попросила его больше не молчать, а он качнул головой и ушел. Это было не молчание. Это был ответ, который я пока не умела прочитать. Я собрала серебро в мешочек, спрятала под хозяйственную книгу поверх реестра, встала и толкнула дверь плечом.

Медная табличка звякнула. Радан по-прежнему стоял у липы, только теперь смотрел не на дверь, а на свои руки. Его левая ладонь лежала раскрытой, будто он ждал, что я положу в нее что-то. Я не положила. Я пересекла двор быстрым шагом и остановилась в двух шагах от него.

— Радан, — сказала я, и он поднял голову.

Ключ я положила на стол зубцами к дверной ручке, чтобы ключница видела, что я снова ухожу. Ирма уже стояла в коридоре с перевязанным локтем и кружкой травяного отвара в другой руке — значит, Зоська уже сделала перевязку. Зоська всегда делает перевязку, когда я выхожу из хозяйственной с ключом в кармане. Я перехватила кружку, сделала один глоток, горький, с запахом полыни и прошлогодней сушеной мяты, и отдала обратно.

— Вилей где сидит?

— На лавке у входа, как ты сказала. Поверенный — в малой гостиной, пьет чай, который я заварила на шелухе, чтоб не сладко было. Лара попросила ключ дважды, я ответила дважды, что ключ будет, когда муж войдет в ворота. Второй раз она стукнула