Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

— Генерал, — повторил он с вопросительной интонацией. — Он в замке?

— Он стоит у черного хода, — ответила я ровно. — И готов подтвердить подпись под присягой палаты, если вы примете от свидетеля клятву через доверенность ставки.

Это была ложь, полу-ложь, если точнее. Радан действительно был у черного хода. Но я не знала, согласится ли он поставить свое имя в открытую книгу свидетелей палаты рядом с моим. Я знала только, что он отдал мне серебро и реестр, и что синева на его правой руке дошла до запястья.

Нотариус взял перо и медленно написал в графе свидетелей: «Радан Крей, драконий генерал, через доверенность гонца Дарена, печать ставки». Потом остановился и посмотрел на меня поверх очков.

— Госпожа, — сказал он тихо. — Вы понимаете, что это публичный удар. Лорд Велет узнает в тот же день. Он приедет в замок и потребует ответа.

Я положила ладонь на амулет, висевший на поясе. Камень был теплым, почти горячим. Не потому что Радан лгал — потому что где-то в замке мой муж уже говорил кому-то слова, от которых амулет закипал.

— Он приедет, — согласилась я. — И потребует. Но в палате уже будет запись.

Нотариус помолчал, потом поставил свою подпись и печать. Чернила были еще влажными, когда я убрала копию прошения в нагрудный карман плаща ключницы. На столе остался мой мешочек с серебром — клейменые монеты Гржешко лежали отдельно, у края, как чужие.

Я вышла из палаты на площадь. Город гудел, пахло дегтем и пирогами, к фонтану шли женщины с кувшинами. Я стояла на ступенях и смотрела на собственные руки. Они были в чернилах, в муке, в мелких царапинах. Три года у стены, и вот я сама ставлю печать на своей жизни.

Амулет на поясе снова стал холодным.

В замке меня ждал муж. А в черном ходу — Радан. И впервые за все эти дни я точно знала, что возвращаюсь не к одному из них, а к себе.

Я пересчитала монеты в мешочке, не доверяя памяти. Тридцать две штуки, из них две клейменые мастера Гржешко — личное жалованье Радана, отложенное у него на два месяца. Я отодвинула их к краю стола, чтобы нотариус не перемешал с остальными. Мне было важно, чтобы он видел: это долг ставки за обозы, а не жертва генерала. Хотя я уже понимала, что разницы для палаты нет.

— Свидетель, — повторила я. — Радан Крей, драконий генерал.

Нотариус поднял перо, но не опустил его к бумаге. Желтые пятна на его пальцах казались следами от чернил, которые он никогда до конца не оттирал.

— Госпожа Лорен, — сказал он осторожно, — генерал должен подтвердить долг лично или через нотариальную доверенность с печатью ставки. У вас есть доверенность?

Я достала из-за пазухи второй конверт, тот, что Дарен привез на рассвете. Там была записка Радана: «Подтверждаю долг ставки за два обоза под Серым Бродом. Справедливо перевести залог луга на имя мужа». Под запиской — оттиск драконьей лапы, сделанный явно не в походе, а дома, в тепле, за столом. Радан заранее знал, что я поеду в палату. Знал и все равно отдал.

— Есть, — ответила я ровно.

Нотариус развернул конверт, понюхал бумагу, посмотрел на оттиск сквозь очки. Потом перевел взгляд на меня.

— Лорд Велет узнает сегодня, — повторил он. — Это публичная запись. Муж увидит имя генерала рядом с вашим и поймет, что вы подали прошение о разрыве его долга.

Я не опустила глаз.

— Лорд Велет, — сказала я, — уже знает, что долг есть. Он его взял. Я хочу, чтобы палата записала, кому он принадлежит.

Старик помолчал. Потом взял печать и приложил к нижнему краю листа. Чернила легли неровно, смазались слева — видать, рука дрогнула. Но печать была настоящая.

— Заплатите пошлину, — сказал он. — Двенадцать грошей за запись о долге, четыре за свидетеля. И три за срочность, потому что лорд Велет может оспорить в тот же день, если запись ляжет без его подписи.

Я отсчитала монеты. Один гржешковский клейменый талер ушел на пошлину — это я заметила слишком поздно, и монету уже приняли. Раданово серебро, его жалованье, теперь числится в палате как моя пошлина за разрыв его же долга. Горько усмехнулась. Получилось, что он платит за то, чтобы я могла отказаться от его защиты.

Я убрала копию прошения в нагрудный карман плаща ключницы. Ткань там была теплая от тела, и бумага сразу примялась к груди. На столе остался мой мешочек, но уже без двух монет.

— Когда запись будет в открытой книге? — спросила я.

— К вечеру. Если лорд Велет не успеет прислать поверенного раньше.

— Он не успеет, — сказала я. — Он еще в замке.

Нотариус посмотрел на меня поверх очков, и я впервые увидела в его взгляде что-то кроме усталости. Не сочувствие, нет. Скорее признание: он понял, зачем я приехала именно сегодня.

Я вышла на крыльцо палаты. Город пах дегтем, дымом, подгоревшей кашей из солдатского котла у фонтана. Площадь была полна — кухарки с корзинами, стражники у ворот ратуши, монах с кружкой для подаяния. Солнце стояло низко, уже не грело. Я поежилась под плащом, под которым было только серое дорожное платье, без шерсти, без тепла.

Амулет на поясе стал прохладным. Не холодным, как камень на кладбище, а именно прохладным, как стакан воды, в который макнули палец. Я нажала на него сквозь ткань кармана. Образ не пришел. Значит, рядом не говорили клятв о брачной верности. Значит, муж сейчас не в зале, не в покоях, не у алтаря. Он где-то едет, или молчит, или впервые за все эти дни не произносит мое имя вслух.

Я сошла со ступеней и пошла к повозке, которую наняла утром. Кучер, хромой мужик с медной бляхой, дремал на козлах.

— В замок Лорен, — сказала я. — Через северные ворота, не через главные.

Он кивнул, не спрашивая. Возница, который не спрашивает, — половина успеха в чужом городе.

Повозка тронулась. Я сидела на жесткой лавке, держала руку на кармане с прошением и смотрела на свои руки. Они были в чернилах, в муке, в мелких царапинах от замков и от чужих ключей, которые я снимала с пояса. Три года у стены, и вот я сама ставлю печать на своей