Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

Когда мы проезжали мимо мельницы, я достала из кармана платок и обтерла пальцы. Потом вспомнила, что платок не мой, а Радана, тот самый, которым он перевязывал мне ссадину на скуле после того, как Лара толкнула меня у ворот. Я остановилась, посмотрела на ткань. На ней осталось бурое пятнышко и запах — дым, оружейное масло, что-то горькое, как полынь. Я сунула платок обратно в карман. Не время думать о его запахе, когда в кармане лежит бумага, которая в открытой книге палаты появится раньше, чем муж успеет войти в ворота.

У северной башни кучер остановил лошадь. Я сошла, заплатила ему последние два гроша — те самые, без клейма, мелкие, медные — и пошла через задний двор к черному ходу. Липа уже стояла без листьев, только желуди висели на ветках, никому не нужные. Под липой на лавке сидел Вилей, стражник мужа, и смотрел в землю. Рядом стояли два сундучка, накрытые тряпьем.

Я прошла мимо него, не остановившись. Он встал, но не загородил дорогу. Я толкнула дверь черного хода.

В коридоре пахло щами и хлебом. Кашевар Тарас, видно, уже поставил котел по моему приказу. Из кухни доносился стук ножа и голос Ленки-подкидыша, которая просила добавки. Я не пошла в кухню. Я пошла в хозяйственную комнату, заперла дверь на ключ, достала из кармана копию прошения и положила ее между страниц хозяйственной книги, туда, где записывала долги. Рядом лежала копия реестра залога. Теперь у меня было два документа, которые вместе значили больше, чем любая печать мужа.

Я села на табурет, вытянула ноги и закрыла глаза. Амулет на поясе был прохладным, спокойным, как уснувший зверь. За стеной слышно было, как Ирма отчитывает Вилея за то, что тот пустил чужих на кухню. Скоро ворота откроются. Скоро муж войдет. Но в палате уже будет запись. И впервые за три года у стены я ждала его не как жены, а как человек, который готов ответить за каждый грош.

Я уснула на табурете, и сон мне не приснился. Просто выключилась, как гаснет лампа без масла, — с открытыми глазами, с рукой на кармане, где лежала бумага из палаты. Разбудил меня стук в дверь. Не громкий, не торопливый — три ровных удара костяшкой. Так стучит только один человек в этом замке.

— Открыто, — сказала я, не вставая.

Радан вошел без приглашения, потому что приглашения ему уже не требовались. Он вообще последние дни входил так, будто стены ему должны. Остановился у порога, посмотрел на меня — растрепанную, в сером платье ключницы, с чернильным пятном на щеке, — и ничего не сказал. Только снял с плеча мокрый плащ и повесил его на гвоздь у двери. Плащ был тяжелый, темный от дождя, который за окном опять начинался.

Я заметила, что его правая рука висит плетью. Синева на костяшках сползла до самого запястья, и пальцы не сжимались в кулак, а просто лежали, как у мертвого. Он спрятал их за полу плаща, но я уже увидела.

— Лошадь дали, — сказала я, чтобы не молчать. — Хромой кучер с медной бляхой. Довез без вопросов.

Радан кивнул. Подошел к столу, на котором лежала хозяйственная книга, положил рядом с ней свой кисет, в котором я знала табак и кремень. Сел на лавку напротив меня, вытянул больную руку, посмотрел на нее, как на чужую. Я смотрела на его затылок, на тень от лампы, которая лежала у него на скуле, и молчала. Он тоже молчал. Так мы сидели, наверное, с минуту.

— Я считал, — сказал он наконец. — Что ты не поедешь.

— Я тоже считала.

Он поднял глаза. У него были серые, холодные глаза, но сейчас они были как стекло, в которое налили воду. Я отвела взгляд. Не потому что мне было стыдно, а потому что в этом взгляде было что-то, на что я не имела права отвечать, пока в кармане лежала бумага из палаты.

— Тебе больно? — спросила я про руку.

— Нет.

Это была ложь, и мы оба это знали. Я наклонилась, достала из-под лавки миску с холодной водой, какая всегда стояла у меня в хозяйственной, и поставила перед ним. Он посмотрел на миску, потом на меня. Я не предложила помочь, потому что не имела права трогать его руку. Он не попросил, потому что знал, что я не имею права.

Он сам опустил кисть в воду. По его лицу прошло что-то — не боль, скорее облегчение, как у человека, который долго нес горячее и наконец поставил на стол. Вода потемнела от синевы, но не до конца, только до серого.

— Лошадь, — повторил он. — Хромая.

— Хромой кучер, — поправила я. — Лошадь была рыжая.

Он впервые за день чуть двинул уголком рта. Не улыбка, нет, — тень, обещание улыбки, которую он себе не разрешил. Я почувствовала, как у меня защипало в носу. Не от жалости, нет. От того, что он сидел передо мной в моей хозяйственной, в двух шагах от моей кровати, и не мог зажечь свечу пальцами, и не жаловался, и не просил ничего, кроме миски с водой.

— Тебе нужно к Зоське, — сказала я.

— Потом.

— Потом не будет. У тебя через час муж в воротах. Он увидит твою руку и спросит, откуда синева.

Радан опустил глаза.

— Я знаю.

Мы помолчали. За стеной Ирма звала Ленку, и голос ребенка отвечал что-то про ложки. Кухня жила своей жизнью, которой у меня сейчас не было. Я думала о том, что в палате уже сушится запись, и нотариус сейчас, наверное, закрывает книгу и идет ужинать. А я сижу здесь, в двух шагах от мужчины, который платит за мой развод своим телом, и думаю о ложках.

— Радан, — сказала я.

Он поднял голову.

— Ты ведь знаешь, что он меня не отпустит. Не из-за меня. Из-за замка. Из-за Луга. Из-за кредиторов.

— Знаю.

— Тогда зачем ты сидишь здесь и тратишь на меня силу, которая тебе нужна на войну?

Он долго молчал. Вода в миске стала совсем серой. Лампа коптила, и я видела, как по его щеке ползет тень.

— Я не на войну трачу, — сказал он. — Я на тебя трачу.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ.