Первая любовь офицера - Рита Нестерова

В этом было что-то невозможное. Саша на моей кухне.

Не в памяти, не на пирсе, не в той юности, где все было горячо, страшно и безрассудно, а здесь: среди моих кастрюль, чашек, Даниных магнитов на холодильнике, пакета с гречкой, хлеба и салфеток, купленных по акции.

Он смотрелся здесь чужим и своим одновременно, как большая морская вещь, принесенная волной в маленькую квартиру, но почему-то именно рядом с ним кухня становилась другой.

Не только моей.

Я вдруг поняла, как сильно за эти годы привыкла делать все одна: одна тащить пакеты, одна думать, что приготовить, одна ругаться с сантехником, одна вытирать стол, одна слушать, как в холодильнике гудит мотор, когда Даня уже спит.

И сейчас от простого звука ножа по доске у меня защипало глаза.

— Ты чего там встала? — спросил Саша, не оборачиваясь. — Контролируешь?

— Да. Вдруг ты мне кухню взорвешь.

— В моряках без кухни не выжить.

— Ты на корабле готовил?

— Бывало.

— И никто не умер?

— Были жалобы на характер повара, но еда спасала ситуацию.

Я усмехнулась и прошла ближе.

Он уже натер мясо специями, включил духовку, нарезал лук крупными кольцами и вдруг… совершенно неожиданно, сделал шаг в сторону, будто под музыку, хотя никакой музыки в кухне не было.

Просто из старенького радио на подоконнике шуршала какая-то песня, то пропадая, то возвращаясь.

Саша покачнул плечами, повернулся ко мне, взял меня за руку и потянул к себе.

— Ты что делаешь?

— Танцую.

— С луком?

— С тобой.

— У тебя мясо.

— Мясо подождет.

— Саша, мясо не ждет. Оно потом сгорит, и Даня будет есть уголь.

— Не сгорит.

— Откуда такая вера?

— Потому что я рядом с плитой.

— Ты сейчас рядом со мной.

— Значит, мясу повезет меньше.

Я хотела возмутиться, но он уже обнял меня за талию, притянул к себе, и я уперлась ладонями ему в грудь.

После длинного дня тело сначала напряглось по привычке, будто ждало, что сейчас надо будет снова куда-то бежать, что-то объяснять, кому-то звонить, но Саша никуда не торопил.

Он медленно качнулся со мной в такт песне, потом еще раз, и кухня, с ее плитой, разделочной доской и пакетом картошки на стуле, вдруг стала похожа на самый странный танцпол в моей жизни.

Его ладонь лежала у меня на пояснице, большая, горячая, тяжелая, другая рука держала мою ладонь.

Я чувствовала его запах — специи, улицу, мужской одеколон, немного дыма от сковороды, — и от этого запаха грудь наполнялась чем-то забытым.

Не девичьей глупостью, не тем отчаянным ожиданием из двадцати лет, а тоской, которая много лет жила в костях, под кожей, в привычке не смотреть на моряков на улице слишком долго.

Я скучала по нему так, что сама себе не признавалась.

Скучала не только по поцелуям, не только по его рукам, не только по тем ночам, которые память бережно прятала от здравого смысла.

Я скучала по тому, как рядом с ним переставала быть человеком, который всегда должен справляться.

Рядом с ним мне хотелось на несколько минут снять с себя все: работу, счета, ответственность, страхи, списки, чужие свадьбы, Данины тетради, боль в переносице, годы без него.

Просто положить голову ему на плечо и позволить миру крутиться без моего участия.

— Устала? — спросил он, склонившись к моему уху.

— Очень.

 — Тогда стой. Я сам тебя потанцую.

— Так не говорят.

— У меня сегодня свой русский язык.

Я засмеялась, сразу поморщилась из-за носа, а он тут же остановился, заглянул мне в лицо и коснулся пальцами моих волос.

Убрал выбившуюся прядь за ухо, провел большим пальцем по виску, задержался у скулы.

Его прикосновения были такими бережными, что мне захотелось закрыть глаза.

Будто он не просто касался лица, а заново собирал меня после всего, что было вчера и сегодня.

После тех лет, где он существовал как больная заноза в сердце, которую я делала вид, что давно вынула.

— Какая ты красивая, — шепнул он.

— Саша, у меня синяк на пол-лица.

— Я вижу.

— И нос распух.

— И все равно красивая.

— Ты сегодня решил меня добить?

— Я сегодня решил говорить то, что должен был говорить чаще.

У меня дрогнули губы. Я опустила взгляд на его футболку, потому что смотреть прямо было трудно.

Слишком много он открывал во мне одним своим голосом, одним движением пальцев, одним взглядом, в котором не было жалости.

Только желание, нежность, злость на тех, кто меня обидел, и еще какая-то мужская решимость, от которой становилось страшно и сладко одновременно.

Я прижалась лбом к его груди, осторожно, чтобы не задеть нос, и почувствовала, как он выдохнул мне в волосы.

Его руки сомкнулись на моей спине. Не сдавили, а удержали.

Как тогда, много лет назад, когда он ловил меня под окнами.

Только тогда я была девчонкой, которая думала, что любовь всегда побеждает, если очень сильно верить.

А сейчас была женщиной, которая знала цену одиночеству, знала, как выглядят ночи без звонков, знала, как растет ребенок, когда рядом нет его отца, и все равно стояла на кухне у этого мужчины в руках и хотела забыть хоть на час, что завтра может снова принести боль.

— Я скучала, — выдохнула я ему в грудь. — Сильно скучала, Саш.

Он замер. Потом его ладонь поднялась выше, легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Тогда скажи.

Я закрыла глаза.

Слова шли тяжело, будто я вытаскивала их из того места, куда за долгие годы складывала все ненужное, опасное и слишком живое.

— Я скучала по глупостям. По тому, как ты смеялся. По тому, как спорил со мной из-за ерунды. По рукам твоим. По запаху. По тому, как ты смотрел, будто я одна на всем белом свете. Потом Даня рос, у меня были дела, работа, люди, свадьбы, чужие букеты, чужие клятвы, чужие первые танцы… А я иногда стояла в зале, смотрела, как жених берет невесту за руку, и думала: вот бы хоть раз