Хранитель - Эмми Чендлер

но она стоит недостаточно высоко в небе, чтобы осветить большую часть задней части здания, поэтому мне приходится ненадолго воспользоваться фонариком, чтобы найти каждый новый винт.

С последним — настоящая беда, то ли потому, что он проржавел на месте, то ли потому, что я знаю, что это последнее, что стоит между мной и комнатой, которую можно запереть, — по-настоящему безопасным убежищем для Одры и Мейси.

К тому времени, как я, наконец, выворачиваю его из отверстия — винты могут оторваться — и кладу в карман, луна уже поднялась высоко. Прошла половина ночи. Я весь взмок от пота и дрожу как от напряжения на работе, так и от низкого уровня сахара в крови.

Пока я отдыхаю, я съедаю пару протеиновых брикетов, стараясь не думать о том, что мне предстоит настоящее испытание на прочность.

Поев, я собираю свои инструменты и еще раз осматриваюсь. Если меня и обнаружили, я не могу сказать, и это меня воодушевляет, пока я не осознаю, что если кто-то догадался, что я здесь не для того, чтобы защищать Одру и Мейси, то в его интересах не сообщать мне об этом факте.

Это означает, что если их поймали сегодня утром, то теперь они провели весь день в недружелюбных — и, вероятно, жестоких — руках.

Подгоняемый этой мыслью, я закидываю оба тяжелых рюкзака на плечи и крепко хватаюсь за дверной косяк.

Даже без шурупов она довольно плотно вставляется в отверстие в стене, и мое кряхтение от усилий звучит громче, чем любой звук, который я издаю, откручивая шурупы. Но после нескольких секунд напряженных усилий мне удается вырвать дверь из здания вместе с рамой и всем остальным.

После этих усилий я готов к тому, что дверь будет весить тонну, поэтому я почти разочарован, когда мне удается поднять ее над головой без особых усилий. И все же в этом есть смысл. Моя родная планета — Земля — покрыта сооружениями, построенными до появления эффективных и легких строительных материалов, но все, что предназначено для путешествий в космосе, должно быть одновременно прочным и легким.

Зная это, я не могу поверить, сколько времени мне потребовалось, чтобы понять, что эта дверь — решение нескольких наших проблем.

Я поднимаю дверь над головой, наклоняя ее так, чтобы она оставалась закрытой, не задевая меня, и направляюсь обратно в спальню.

Дверь оказалась легче, чем ожидалось, но на самом деле она не совсем легкая, и если я слегка наклоню ее вверх или вниз, она будет раздуваться на ветру, как парус, и чуть не собьет меня с ног. Но как только я выбираю нужный угол и набираю удобную скорость, ехать становится легче, чем я мог надеяться.

Пока я не добираюсь до общежития.

Я захожу через черный ход и направляюсь прямо к лестнице, но повернуть дверь вокруг U-образной площадки в центре лестницы оказывается практически невозможным. К тому времени, когда я, наконец, добираюсь до второго этажа, углы рамы оставляют несколько новых вмятин на стенах из листового металла, а мои проклятия привлекают толпу любопытных зевак.

Если бы их не озадачивала и не развлекала моя борьба, они, возможно, уже поняли бы, что я один. А это значит, что Одра и Мейси тоже одиноки.

Я бью троих мужчин дверью, когда они не успевают отойти с моего пути, и, прежде чем они восстанавливают равновесие, я двигаюсь дальше. К тому времени, когда я, наконец, подпираю дверь своей комнаты, я готов свернуться калачиком в постели рядом с Одри и проспать несколько дней подряд. Но работа еще далека от завершения.

— Одра, — зову я, и еще до того, как ее имя слетает с моего языка, я слышу скрежет гвоздя, который она вытаскивает из стены.

— Что, черт возьми, это было? — спрашивает она, открывая дверь, и я понимаю, что она слышала, как я ругался и с грохотом поднимался по лестнице.

Я приподнимаю бровь, глядя на нее.

— Ну, вряд ли я мог вернуться тем же путем, что и ушел, с этим в руках. — Я хлопаю ладонью по металлической дверной раме, прислоненной к стене в коридоре, и ее глаза расширяются, когда она понимает, на что смотрит.

— Это… дверь?

— Это ваша дверь. Но мне, возможно, понадобится помощь, чтобы ее установить.

Одра выглядит ошеломленной. Она выглядит… успокоенной. И если не счастливой, то, по крайней мере, довольной.

Выражение ее лица, когда она смотрит на меня, пробуждает во мне желание, которого я никогда раньше не испытывал. Внезапно мне захотелось дать ей не только самое необходимое, чтобы она оставалась жива, но и то, что делает ее счастливой.

Почему-то ее улыбка значит для меня больше, чем все проволочные заграждения и пружинные столбы на планете. Больше, чем разбившийся патрульный шаттл и жуткая способность Мейси приводить нас к поставкам снабжения.

Я бы обошел всю планету ради шанса увидеть, как она смотрит на меня так, как она смотрит на меня прямо сейчас.

— Где ты это взял? — спрашивает Одра, и через ее плечо я вижу, как Мейси выглядывает на меня из спальни, настолько заинтересованная, что, кажется, забыла о ноже, который сжимает в руке.

— Из другого здания. — Я прикидываю ширину новой двери и сравниваю ее с отверстием, в которое она должна входить. — Она должна подойти, благодаря чуду модульной конструкции. Хотя, возможно, будет трудно вставить раму.

На полпути по коридору собралась толпа, и еще больше лиц наблюдают за мной из ближайших дверных проемов, но они исчезают на заднем плане моего внимания, где я могу отслеживать их на предмет угроз, не обращая на них особого внимания.

Раздвижная дверь примерно на дюйм длиннее, чем нужно, чтобы полностью высунуться из кармана, поэтому я задвигаю ее в стену до упора. Когда остается два дюйма открытой двери, чтобы она не могла «затеряться» в стене, я встаю в дверном проеме, прижимаюсь спиной к той стороне, где нет кармана, и толкаю дверь обеими руками так сильно, как только могу. У меня на лбу выступает пот, и на секунду мне кажется, что из-за этой проклятой двухдюймовой раздвижной двери все сегодняшние усилия окажутся бессмысленными. Затем изнутри стены раздается металлический скрежет, и то, что раньше было креплением, поддается. Дверь полностью уходит в стену.

Одри помогает мне вставить новую дверь на место.

— Я не могу в это поверить, — выдыхает она, когда ее взгляд скользит по раме изнутри нашей комнаты. — Я не могу поверить, что ты это сделал.

Я пожимаю