Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

Тишина повисла в комнате, густая и неловкая. Даже Анжела замолчала, поражённая. Лёха застыл с открытым ртом.

Марк опустил руки. Он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол, за стеклянную грань стола. Его голос стал тихим, монотонным, будто он рассказывал чужую историю.

— Ещё до этой дурацкой ссоры. Я всё продумал. Купил кольцо. Простое. Серебряное. Без бриллианта. Я знал, она не любит пафос. Оно… оно лежит в гараже, в тайнике за панелью. Я хотел отвезти её на то озеро, про которое она говорила… что там осенью деревья как огонь. Хотел сказать… что она — мой дом. Что я больше не хочу быть один.

Он поднял на них глаза. И в этих глазах, налитых кровью и болью, стояли слёзы. Не тихие, не жалобные. Грубые, мужские, отчаянные слёзы, которые он даже не пытался сдержать.

— Я всё испортил. Из-за своей гордости. И вы знаете где она, но молчите. Как будто я… как будто я чудовище.

Лёха смотрел на друга, и его собственное сердце сжималось в тисках ледяного сострадания.

— Она улетела в Тбилиси, Марк, — произнёс Лёха тихо, почти шёпотом. Слова казались слишком громкими в этой тишине. — К родителям.

— Надолго? — выдавил он. Голос был беззвучным, лишь губы шевельнулись.

— Она сказала… что, возможно, навсегда, — ответила Анжела. Её собственный голос потерял былую резкость, в нём звучала только усталая грусть. — Что не вернётся туда, гле воткнули ей нож в спину. Все кончено, Марк. Окончательно.

Он медленно кивнул. Не как человек, принимающий информацию. Как человек, подтверждающий смертный приговор. Потом выпрямился. Слёзы высохли на щеках, оставив блестящие, солёные дорожки на грязной коже. В его глазах снова появилось что-то твёрдое. Но это была не ярость. Это была пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которую провалилось всё: и боль, и отчаяние, и сама жизнь.

— Я так и думал, — сказал он ровным, монотонным голосом, лишённым каких-либо интонаций. — Спасибо, что сказали.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его движения были странными — слишком прямыми, слишком точными, как у робота, запрограммированного на одно действие.

— Шторм, подожди, — окликнул его Лёха, делая шаг вперёд. — Куда ты? Что ты будешь делать?

Тот остановился, не оборачиваясь. Рука уже лежала на дверной ручке.

— Что я всегда делаю, когда всё теряю, Лёха? — он спросил, и в его голосе прозвучала не горькая ирония, а констатация факта. — Живу дальше.

И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В квартире повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем до его прихода.

— Ебанный в рот, — выдохнул Лёха, опускаясь на ближайший стул. Он провёл руками по лицу. — Он собирался сделать ей предложение.

— Он уже умер, — безжалостно констатировала Анжела, не отрывая взгляда от закрытой двери. — То, что мы только что видели… это была агония. Сейчас наступит тишина. И именно эта тишина будет в миллион раз страшнее его криков.

* * *

Он вернулся в квартиру. Теперь только свою. Тишина здесь была иной. Не пугающей, а… карающей. Она висела в воздухе, как запах тления. Марк прошёл через гостиную, где на диване лежало то самое одеяло, миновал кухню и вошёл в спальню. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью, старым постельным бельём и едва уловимым, призрачным шлейфом её духов, почти перебитым чем-то чужим, тяжёлым и сладким — духами Риты.

Он сел на край кровати, на ту сторону, где спала она. Провёл ладонью по простыне. Потом лёг, уткнувшись лицом в её подушку. От неё уже почти не пахло ею. Пахло тканью, пылью и безнадёжностью. Он лежал неподвижно, не зная, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Мысли, если их можно было так назвать, текли медленно, вязко, как густой мазут. Он всё потерял. Может, это родовое проклятие? Наследственный талант — крушить всё светлое, что осмеливается приблизиться?

В дверь постучали. Сначала осторожно, почти вежливо. Потом настойчивее. Он не шевелился. Пусть стучит. Пусть этот мир, который он ненавидел и который ненавидел его, остаётся за дверью. Но стук не прекращался. Назойливый, как зубная боль, как совесть, от которой не убежишь.

С огромным усилием воли он поднялся с кровати. Казалось, гравитация в этой комнате стала втрое сильнее. Он побрёл к двери, волоча ноги. В голове была одна сплошная, свинцовая тяжесть. Все чувства притупились, сжались в маленький, тлеющий уголок души. Осталось только всепоглощающее, космическое утомление.

Открыл дверь.

На пороге, залитая светом из коридора, стояла Рита.

Она была воплощением безупречности, резко контрастирующей с его упадком. Короткое чёрное платье, облегающее, как вторая кожа, высоченные каблуки, безупречный макияж, укладка с лёгкой, нарочитой небрежностью. В одной руке она держала бутылку дорогого коньяка в подарочной упаковке, в другой сумочку свою маленькую. Увидев его, она сделала глубоко сочувственное, печальное лицо, в котором, однако, читалась плохо скрываемая бдительность.

— Маркиз… Я так беспокоилась. Ты не брал трубку. Мне Лёха наконец ответил… сказал, что Дилара уехала.

Он молчал, просто смотрел на неё пустым, ничего не выражающим взглядом. Будто смотрел на предмет мебели.

— Можно войти? — она не стала ждать ответа, ловко проскользнув мимо него в прихожую, как будто боялась, что он захлопнет дверь у неё перед носом. — Ой, как тут неуютно… Бедный ты мой. Совсем один.

Она поставила коньяк и бокалы на журнальный столик в гостиной, сбросила на спинку кресла лёгкое пальто. Платье оказалось ещё короче, чем казалось. Села на диван, аккуратно подтянув ноги, и принялась раскупоривать бутылку.

— Я принесла выпить. Чтобы забыться. Вдвоём. По-старому. Без этих всех… сложностей.

Шторм закрыл дверь и медленно, как сомнамбула, проследовал за ней. Он сел на диван, но не рядом, а в дальнем его углу, на то самое место, где в последнюю ночь лежала Дилара. Рита налила коньяк, золотистая жидкость наполнила бокалы, издавая мягкий переливчатый звук. Она протянула один ему.

— За нас, — сказала она, чокаясь с его неподвижной рукой. — За тех, кого бросили. Кто знает цену настоящим чувствам и не прячется за красивыми словами.

Он машинально поднёс бокал к губам и сделал глоток. Огонь распространился по пищеводу, но внутри оставалось холодно. Никакой огонь уже не мог растопить лёд, сковавший его изнутри.

Рита завела разговор. Лёгкий, светский, бессодержательный. О новом ресторане с японской кухней, о какой-то общей знакомой, вышедшей замуж, о том, какая Дилара была глупая и ограниченная, что не смогла удержать такого мужчину. Её слова лились плавным, отточенным потоком, но они проходили мимо, не задерживаясь в его