Бернаут. Второй раунд - Виктория Юрьевна Побединская

– Она милая. На самом деле. Очень крутая.

И не без гордости я кивнул. «Это точно!»

– Ты знал, что это я возил ее фотографировать тот каньон? Она тогда сделала целую серию снимков пустыни. А потом отправила их на конкурс.

– Это та история, когда она чуть не свалилась в расщелину в скале?

Я рассмеялся:

– Как в этом месте сплетни так быстро распространяются?

– Лилиан, – едва заметно улыбнувшись, произнес Марс. – Она очень много говорит. Даже когда не хочешь слушать.

– Малышка Лили… Почему они с Лаки так быстро уехали?

Марс не ответил.

– Ладно. Я все равно не собирался их с собой брать. К тому же Лил принялась бы давать советы. А они с Жаклин слишком разные. Жак ценит простые, но душевные жесты, а Лил скорее покорит… – Я хотел сказать: «…что-то более экстравагантное», но после листания тех книжек, что таскал ей Марс, сомневался в том, что эти сцены пропустит цензура. – Впрочем, неважно.

– Передай от меня поздравления Жак, – произнес Марс. – Цветы я в галерею отправлю.

– Я их выкину: уж не обижайся, но героем этого дня должен стать мой букет.

Марс хмыкнул:

– А ты и правда настроен серьезно. Иногда мне даже кажется, будто тебя подменили.

– Куда уж серьезнее, я же женат!

– Она сильно изменила тебя.

А я бы и не стал спорить.

– И ты не заслуживаешь ее.

Моя улыбка стала шире.

За что я любил Марса, так это за то, как он всегда «деликатно» пытался вправить мне мозги, как будто это просто переключатель: раз – и перевел в новое положение, снова все в порядке. Но, как показывал опыт, получилось.

– Лаклан сказал то же самое, прикинь?

– Хоть в чем-то мы с ним наконец солидарны.

И мы оба рассмеялись.

– Вон оно, это место, – указал он рукой вдаль, где уже виднелись сиреневые пятна, словно пролитые чернила на желтом ковре.

Машина остановилась. Опираясь на дверь, я выбрался наружу. Горячий ветер тут же обдал влажную от пота кожу. Я прищурился, прикрыв ладонью глаза от яркого света. Среди пустыни затерялся цветущий островок, переливающийся всеми оттенками от бархатисто-зеленого до глубокого фиолетового и золотисто-бежевого. Это не было то место, на которое я рассчитывал, но лучше, чем ничего. Тем более спорить уже не хотелось.

Мы подошли ближе. Я протянул руку к одному из стеблей, чтобы сорвать цветок, надломил – и замер, дважды моргнув. Потому что прямо перед моими глазами оказалась надгробная плита с выбитым на ней именем.

– Марс, – позвал я, но тот не откликнулся. – Марс!

– Что?

– Это кладбище! – Я резко развернулся в его сторону.

Тот ошарашенно замер, приподняв плечи.

– Индейцев навахо? – совершенно серьезно поинтересовался он. – Если индейцев, то точно не стоит. Кто знает, что мутили там их шаманы.

Я огляделся. Из-за креозотового куста торчала частично разрушившаяся статуя, вскинувшая руки к небу, как в молитве, а на земле валялись обломки старой каменной таблички.

– Кажется, нет.

– Ну, тогда все нормально.

Я потер надгробие. И нет, это не было индейское захоронение. Но всё же…

– Ты что, хочешь, чтобы моя новая жизнь начиналась с цветов с кладбища? – Я уставился на него, возмущенно отбросив стебель в сторону.

– Но цветы-то те? – уточнил Марс.

– Кто знает, через кого они прорастали? – Я возмущенно потер руку о джинсы, словно стараясь отмыться. – Сначала дурацкая песня, теперь цветы. Нет уж, во второй раз я на это дерьмо не куплюсь, – пробормотал я и захромал обратно к машине, слыша, как позади Марс чертыхается:

– Еще хоть раз скажи мне что-то против цветочных магазинов. Сорок минут пути, Бланж… Убью его, клянусь, со всеми его дурными идеями… Романтик сраный…

Но финал я уже не слышал, потому что забрался в машину, хлопнув дверью.

И тем же вечером курьер доставил нужный букет в мой дом в Лос-Анджелесе.

В одном Марс оказался прав: цветы точно не перенесли бы дорогу, а так как поиски поля мне уже кармически засчитывались за подвиг, теперь фиолетовая охапка стояла в вазе посреди гостиной, напоминая о том, что уже завтра для нас с Жак все изменится.

Jacqueline: Что-то я так волнуюсь, как будто у меня персональная выставка, а не один-единственный снимок на общем стенде в левом крыле.

Jacqueline: Написала матери. Она сказала, что не сможет приехать.

BLNG: Сильно расстроилась?

Jacqueline: Не знаю. Наверное, нет.

Мне так хотелось сорваться с места прямо к ней, чтобы просто обнять и сказать: «Да пошли они все. У тебя есть я. Я буду рядом. Буду тем самым плечом, на которое ты можешь опереться». И всего несколько автобусных остановок между нами никак не прибавляли мне силы воли.

За окном уже стемнело, и я ждал ответа, пока она печатала, слушая свое дыхание в тишине.

Я набрал быстрее: «Позвоню?»

– Привет, – раздался на том конце знакомый голос.

– Мне жаль, что так вышло с твоей матерью.

– Ерунда. Я как будто другого и не ожидала.

– Это для тебя важно. А значит, не ерунда. Я никогда не рассказывал тебе, как купил отцу билеты на финал Чемпионата?

Жаклин притихла, внимая каждому слову.

– Это случилось в самый разгар моей профкарьеры. Я так хотел, чтобы он увидел, что я смог. Чтобы понял, как все это время во мне ошибался. Потому что столько лет только и слышал, насколько я слабый и никчемный, и эти слова преследовали меня. Сначала голосом отца, потом он превратился в хор толпы. И в каждом из них я слышал одно и то же.

– Реми… – мягко произнесла она.

– Знаешь, когда я лежал в больнице, одну психологическую штуку вычитал, я теперь много читаю, – хмыкнул я, вспоминая все те жуткие книжки Лилс. Но даже в них попадались дельные мысли. – Так вот, там говорили, что существует такой тип людей, который развивается через разрушение. Мне кажется, это мой случай, Жак.

Она промолчала, а я продолжил:

– До сих пор помню одну фразу. Она звучала примерно так: «Прогресс в условиях жесткого стресса для таких людей привычнее, потому что полностью воспроизводит ту атмосферу, в которой они росли». И да, Жаклин. Я каждый раз ловил себя на мысли, что это именно так и есть.

– Твой отец бил тебя? – вдруг спросила она.

Я настолько не рассчитывал услышать этот вопрос, что замер, остановившись на полуслове, не в силах подобрать такой ответ, чтобы он оказался достаточно честным. И, наверное, это молчание и было самым очевидным ответом. Разве нормальные люди не должны, перебивая собеседника, крикнуть: «Нет!»?