Неизвестный сталкер. Том 2 - Далия Райт

Мне не нравится, что я её пугаю.

В первые дни это меня заводило. Сегодня же я не хочу, чтобы на её прекрасном лице из-за меня отражалась боль, тревога или несчастье.

Она поднимает на меня блестящие, полные слез глаза. От недавнего возбуждения не осталось и следа; в эту секунду в них только ужас.

То, как она прижалась к двери, намеренно подальше от меня, выворачивает мне нутро.

Я осторожно поднимаю перед ней руки в перчатках, стараясь успокоить.

Она отстраняется. Она не хочет, чтобы я приближался, а её взгляд мечется между моим лицом — моим шлемом — и пушкой за поясом.

Она словно внезапно осознала, кто я такой на самом деле. На что я способен.

Конечно, она знала. Всегда знала. Но, возможно, когда я действовал только руками, я казался менее устрашающим. Возможно, то, что она не видела меня в деле, позволяло ей держать дистанцию. Словно вуаль, защищающая её от реальности.

Сейчас она смотрит на меня так, будто я — чужой человек. Будто я не её «кот».

Она меня боится.

Я спешно срываю шлем, чтобы не пугать её еще больше. Чтобы она видела мое лицо. Чтобы знала, что это всё еще я.

Снимаю правую перчатку и снова беру её за руку, будто мне жизненно необходим этот контакт.

Чувствую, как она отдаляется от меня — и сердцем, и телом, и мне это ненавистно. Ненавижу то, что сейчас происходит. Ругаю себя за то, что не объяснил всё нормально. Нужно было поговорить с ней, а не огорошивать вот так.

Её пальцы сжимают мои, и в то же время она пытается их вырвать — нерешительная, в смятении, не знающая, что думать.

Я чувствую в ней эту немую борьбу между тем, что можно принять, и тем, что заслуживает осуждения. Всё смешалось. Ей нужно, чтобы её успокоили, но она не дает мне к себе прикоснуться.

Я стискиваю зубы от раздражения.

Это худшее, что она могла сделать — лишить меня себя. И это чертовски больно.

— Ты правда это сделаешь? — спрашивает она.

Её голос — лишь дрожащий шепот. Глаза молят избавить её от страхов. Я подношу её руку к губам, переворачиваю и целую ладонь, не отрывая взгляда от её глаз. Я хочу, чтобы в этот момент она чувствовала только мою нежность. Ничего больше.

Мои губы согревают её кожу на ладони и запястье. Я не прекращаю целовать её долгое время — пока не чувствую, что её внимание переключилось на мои прикосновения, её тело постепенно расслабилось, а дыхание стало ровным и спокойным.

— Ты же знаешь, я должен это сделать.

Колеблясь, она кивает. Она всё прекрасно понимает.

Я снова целую её ладонь.

— Ты знаешь, что не сможешь меня переубедить...

Она переводит взгляд с моих губ в мои глаза, и в нем вдруг появляется решимость. Я вижу, как она сглатывает.

— Нет, это правда...

Мои плечи расслабляются, и я снова прижимаюсь губами к её ладони, призывая нас обоих к спокойствию. Её пальцы начинают двигаться, лаская мою челюсть, пока я не выпускаю её руку.

Она отлично понимает, что исчезновение Алека упростит жизнь многим: мне, ей, Кристен и её детям в первую очередь.

Я уверен, что в этом вопросе мы на одной волне.

Но чего же тогда она так боится?

Вид пистолета выбил её из колеи? Или я сам и то, что я собираюсь совершить?

Внезапно она подается вперед, соскальзывает со своего кресла и бросается мне на шею, прижимаясь всем телом. Мои руки машинально смыкаются у неё на спине, и я выдыхаю с облегчением — она снова рядом.

— Я не хочу этого видеть, — умоляет она сорванным голосом.

Я хмурюсь, понимая, что она боится стать свидетелем смерти.

Но я бы никогда не заставил её смотреть на такое.

* * *

Весь путь проходит в тяжелом, почти странном молчании. От эйфории начала вечера не осталось и следа.

Я сосредоточен на дороге. Котеночек ушла в свои мысли. Я пытаюсь хоть как-то успокоиться, касаясь её теплой кожи на бедре, несмотря на холод вокруг. Мой большой палец описывает едва заметные круги на её колене — я пытаюсь удержать её рядом, чувствовать, что она всё еще со мной.

Вскоре мы въезжаем в район Грешем и оказываемся перед лачугой её породителя.

Я глушу мотор, закрываю глаза и на пару секунд откидываюсь на подголовник, чтобы просто выдохнуть. Моя рука всё еще на её бедре, и я чувствую, как она едва заметно вздрагивает.

Тишина в салоне затягивается, снаружи тоже ни звука. Только наше дыхание нарушает этот покой, который давит на плечи.

Потом я кожей чувствую её взгляд.

Открываю глаза и вижу, как она резко отворачивается к окну, будто боится встретиться со мной глазами.

Я сдерживаю улыбку.

Может, ей уже не так нравится идея находиться здесь, и она боится мне об этом сказать.

Я решаю спросить первым:

— Ты всё еще хочешь это сделать?

Котеночек отвечает не сразу. Она обдумывает вопрос, прежде чем пожать плечами, не отрывая взгляда от дома своего папаши. Этот дом выглядит одинаково зловеще и днем, и глубокой ночью. Хотя, возможно, это мои ненависть и обида искажают реальный облик этого проклятого места.

Она поворачивается ко мне, уже не такая встревоженная, как раньше. Видимо, за время пути успела всё переварить и смириться. Если она передумает — я не стану её винить. У неё больше морали и эмпатии, чем у меня.

— Ему будет больно? — спрашивает она.

Я не знаю, что ответить.

Мне хотелось бы сказать: «Да». Что это уничтожит его так же сильно, как уничтожило бы меня — видеть, как мою дочь трахает незнакомец под моей крышей и прямо у меня на глазах. Но этот человек не любит ничего и никого, кроме самого себя. Наверняка его это взбесит, но он переживет — если, конечно, останется жив.

Но он не останется.

Я приподнимаю бровь.

— Это его выбесит.

Котеночек на миг удивляется тому, с какой легкостью я об этом говорю. Но вскоре на её губах появляется слабая насмешливая улыбка. Я вижу, как она пытается сохранить самообладание.

Она снова смотрит на дом, затем медленно качает голвой, будто сама не верит в то, что собирается сделать.

— Ну, тогда пойдем его бесить, — предлагает она, открывая дверь.

Невольный смех вырывается у меня из груди — видеть её такой решительной, покорной моей воле и моим