Преследуемая Хайракки - Каллия Силвер

показать ей видеозаписи, потому что видео не могло передать эту реальность: чистую, подавляющую жестокость существа, созданного для войны, отточенного веками сражений, способного на разрушения в таких масштабах, которые ее человеческий разум едва мог осмыслить.

Если бы он хотел убить ее в любой момент этой Охоты, она была бы мертва. Не ранена. Не поймана. Мертва. Так же быстро и окончательно, как эта тварь, истекающая кровью на земле.

Правила Охоты были единственной причиной, по которой она была жива. Правила гласили, что он не может причинить ей вред, но ничто не запрещало ему уничтожать то, что пыталось отнять ее у него.

Она чувствовала благоговение.

Чистое, глубокое, пробирающее до костей благоговение перед тем, что она видела. Перед тем, кем он был. Перед тем фактом, что это существо, этот идеальный хищник, это живое оружие — выбрало ее. Наблюдало за ней пять дней. Позволяло ей охотиться на себя, позволяло ранить себя, позволяло верить, что у нее вообще есть хоть какой-то шанс в этой игре, в которую они играли.

Он подарил ей это. Иллюзию того, что она ему ровня. Достоинство настоящего состязания.

А теперь он спас ей жизнь.

Макрат обернулся.

Его броня лоснилась от чужой крови. С его когтей она капала. Его массивная грудь поднималась и опускалась от рваного дыхания, и даже отсюда она чувствовала ярость, которая всё еще накатывала от него волнами.

Затем он увидел ее. Увидел кровь, пропитавшую ее броню, то, как она осела, прислонившись к дереву, бледность ее кожи.

Он преодолел расстояние в три шага.

И хищник, который только что голыми руками разорвал на куски другое существо, опустился перед ней на колени с нежностью, от которой у нее перехватило горло.

Его руки потянулись к ней. Огромные. Когтистые. Всё еще мокрые от крови.

Они коснулись ее так, словно она была сделана из стекла.

Одна рука обхватила ее челюсть, поворачивая лицо к его безликому шлему. Другая нашла ее раненую руку: пальцы невероятно осторожно ощупывали разорванную броню и разорванную плоть. Он издал звук: низкий, рокочущий — ничего общего с тем ревом, который сопровождал его жестокость мгновения назад. Это было другое. Мягче.

Тревога. Он был встревожен. Из-за нее.

— Я в порядке, — услышала она свои слова. Голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Я в порядке.

Рокот стал глубже. Его рука на долю миллиметра сильнее сжала ее челюсть, и она почувствовала дрожь в его пальцах. Этот массивный, ужасающий воин дрожал. Не от напряжения. От страха.

Страх. Он боялся. За нее.

Это осознание прорвало ее. Стену, которую она удерживала силой воли и отрицанием. Дистанцию, которую она пыталась сохранить между тем, чего хотела, и тем, что позволяла себе иметь.

Ее рука поднялась прежде, чем она успела себя остановить.

Она коснулась его шлема.

Поверхность под ладонью была теплой. Гладкой, но живой, слабо гудящей от сдерживаемой энергии. Она провела по ее изгибу, нашла край, где он соприкасался с тем, что могло быть его челюстью, и позволила пальцам задержаться там.

— Макрат, — сказала она. Его имя. Вслух. Впервые она произнесла его, обращаясь к нему, а не в собственной голове.

Он совершенно замер.

Затем раздался звук. Низкий и грубый, вибрирующий сквозь его грудь и отдающийся в ее ладони. Ее имя, искаженное переводчиком, но безошибочно узнаваемое.

— Серафина.

Она уже слышала, как он произносит его. В овраге, когда он прижал ее к дереву. Но сейчас всё было иначе. Это не было заявлением прав, или вызовом, или любой другой из игр, в которые они играли. Это было узнавание. Связь. Начало уз.

Его шлем опустился. Прижался к ее лбу. Его жар проникал сквозь материал в ее кожу, в ее кости, в ее кровь. Она чувствовала его дыхание — частое, рваное — в такт ее собственному.

Они оставались в таком положении. Секунды растягивались в минуты. Джунгли вокруг них молчали, труп ее нападавшего остывал на земле, и ничто из этого не имело значения. Только это. Только он.

Затем его руки пришли в движение: одна скользнула под ее колени, другая — за спину, и он поднял ее так, словно она ничего не весила. Прижал к груди; ее голова оказалась под его подбородком, его руки обхватили ее так, словно он боялся, что она может исчезнуть.

Она могла бы возразить. Настоять на том, что может идти сама.

Она закрыла глаза и позволила ему нести себя.

Она то проваливалась в забытье, то приходила в себя, пока он нес ее сквозь джунгли. Боль в боку и руке превратилась в отдаленную пульсацию — приглушенная шоком, потерей крови или тем, что делала био-броня, чтобы поддерживать ее в сознании. Она чувствовала биение его сердца у своей щеки: быстрее человеческого, глубокий ритмичный пульс, вибрирующий в его груди. Чувствовала его запах, окружающий ее — тот инопланетный мускус, в котором она тонула уже несколько дней, теперь еще более сильный, смешанный с медным привкусом крови.

И осознавала, что чувствует себя в безопасности. В настоящей безопасности, какой не чувствовала с самого детства. А может, и тогда не чувствовала.

Когда она снова открыла глаза, свет изменился. Стал золотистым вместо зеленого. Она лежала на подстилке из мха и листьев, а потолок над ней был каменным. Пещера — больше любой из тех, в которых она укрывалась, с широким входом, пропускающим лучи предзакатного солнца.

Макрат сидел на корточках рядом с ней. Достаточно близко, чтобы дотянуться. Его шлем был повернут к ней; эта безликая поверхность была наклонена так, что от нее исходила забота.

Она попыталась сесть. Боль пронзила бок, и она ахнула.

Его рука легла ей на плечо — мягко, но твердо, удерживая ее на месте.

— Спокойно, — выдавила она. — Я в порядке.

Звук, который он издал, был чистым несогласием.

Она посмотрела на себя. Ее броня запечатала раны — биоматериал стянулся над разорванной плотью, — но она видела повреждения под ним. Разрез на боку был уродливым, края удерживались вместе экстренными протоколами костюма. Ее бицепс был обмотан темной паутиной, которая слабо пульсировала теплом.

Его броня, поняла она. Он использовал часть собственного био-костюма, чтобы перевязать ее.

— Что это была за тварь? — спросила она. — Та, что напала на меня.

Пауза. Затем звуки — низкие, щелкающие, чуждые — с английским, наложенным поверх них, словно второй голос из того же горла. Работа переводчика, перекладывающего его язык на ее, пока его истинный голос рокотал под ним:

— Кхелар. Разведчик. Охотился.

— Охотился на что?

Его рука всё ещё лежала на