Преследуемая Хайракки - Каллия Силвер

и резкая медная нота крови, всё еще заживающей под ее броней. Затянувшийся след его собственного запаха на ее коже — от паутины, которую она носила, от часов, проведенных прижавшись к его груди.

А под всем этим, прошивая все остальные запахи, как золото руду — возбуждение.

Она хотела его.

Она всё еще сопротивлялась. Всё еще сражалась. Ее тело напрягалось в его хватке, мышцы скручивались в попытках вырваться. Но ее запах не лгал. Ее тело не лгало. Она хотела этого так же сильно, как и он.

Это осознание едва не разрушило его до основания. Зрение сузилось, тело отреагировало на ее запах с такой свирепостью, что броневые пластины сместились и перестроились. Ему пришлось бороться за контроль, пришлось заставлять себя замедлить дыхание, пришлось вспомнить, что этот момент принадлежит ей, и решение за ней.

— Выбирай, — сказал он. Слово вырвалось грубо — низкие, щелкающие инопланетные звуки с наложенным поверх них английским, пока его истинный голос рокотал под переводом. — Сражайся — или сдайся.

Она перестала сопротивляться.

Ее грудь тяжело вздымалась под ним, дыхание вырывалось рваными хрипами, но она замерла. Она смотрела на него сквозь визор с интенсивностью, от которой у него заныло в груди.

Она не отводила взгляд.

Ее свободная рука — он оставил одну руку свободной, какая-то часть его не желала сковывать ее полностью — поднялась медленно и обдуманно. Ее пальцы нащупали гладкую поверхность его шлема, обводя его изгиб так же, как прошлой ночью в пещере.

— Покажи мне, — сказала она. Ее голос был ровным. Уверенным. — Покажи мне свое лицо.

Он окаменел.

Под шлемом было всё, чем он являлся. Шрамы, отмечавшие годы его службы. Модификации, которые инженеры Кха'руун вырезали на его плоти. Доказательства того, во что они его превратили — в оружие, воина и воплощение насилия, сформированное руками, которым не было дела до красоты или комфорта, а важна была лишь функциональность.

Никто этого не видел. Никто никогда не просил это увидеть. Шлем был защитой, да, но он был еще и укрытием. Маской, позволявшей ему перемещаться по вселенной, не открывая того, что скрывалось под ней.

Прошлой ночью она прикасалась к его шлему. Обводила его края, прижималась к нему лбом, позволяла ему держать ее, так и не увидев его лица.

Теперь она просила о большем.

Его рука дрогнула, когда он потянулся к фиксатору. Рука воина, остававшаяся твердой в бесчисленных битвах, дрожала сейчас, потому что человеческая самка посмотрела на него и потребовала показать то, что он скрывал ото всех.

Шлем убрался. С тихим механическим шепотом пластины сложились и ушли в броню, слой за слоем открывая его лицо, пока между ними не осталось ничего.

Воздух коснулся его кожи. Прохладный и влажный, несущий запахи джунглей и более резкий, более близкий запах ее самой. Он моргнул от внезапной яркости; его глаза впервые за несколько дней привыкали к нефильтрованному свету.

Она смотрела на него.

Он знал, что она видела. Серо-зеленую кожу, туго натянутую на угловатые кости. Гребни, тянущиеся от бровей к затылку — остатки модификаций, сочтенных необходимыми для его функций. Шрамы — так много шрамов; бледные линии и сморщенная ткань, прочертившие историю насилия на его лице. Глаза, которые были слишком темными, посаженными слишком глубоко, лишенными той теплоты, которая, казалось, была естественной для ее вида.

Он не был красив. Он даже отдаленно не был похож на человека. Он был существом, созданным для разрушения, и нес доказательства этого предназначения на каждом дюйме своего лица.

Ее глаза расширились.

Она не отвела взгляд.

Он ждал. Каждая мышца напряжена, дыхание замерло в груди, всё его существование сузилось до этого единственного момента. Она попросила показать себя, и теперь она примет решение. Она посмотрит на то, кем он был, во что они его превратили, и она…

Ее рука всё еще лежала на его лице.

Ее пальцы пришли в движение, очерчивая гребень его брови, спускаясь по линии старого шрама к челюсти. Прикосновение было легким и изучающим, без малейшего отвращения.

— Макрат, — сказала она. Его имя ее голосом, из ее уст, пока ее пальцы изучали рельеф его лица.

Он не мог пошевелиться. Не мог говорить. Мог лишь стоять над ней на коленях в утреннем свете и чувствовать ее прикосновения, как огонь на своей коже.

— Я вижу тебя, — сказала она.

Три слова. Три коротких слова, которые прорвали его изнутри.

Она видела его.

Дальше, чем воина. Дальше, чем оружие. Дальше, чем монстра, которого Кха'рууны создали из плоти, ярости и веков насилия.

Она видела его.

Он опустил голову. Прижался лбом к ее лбу, как делал это в пещере, но на этот раз между ними не было шлема. Только кожа к коже, смешавшееся дыхание и ее пальцы, всё еще гладящие шрамы, в которых была записана его история.

— Серафина, — сказал он. Ее имя — хрипло и ломано, единственное слово, которое он смог из себя выдавить.

Она улыбнулась.

И притянула его к себе.

Глава 26

Его лицо не было человеческим.

Серо-зеленая кожа, туго натянутая на угловатые кости; структура под ней была резкой и чуждой — такой, которая не имела ничего общего с человеческой анатомией. Гребни тянулись от бровей к затылку, вырезанные глубже, чем было задумано природой — модифицированные, затвердевшие, превращенные в броню. Шрамы картировали его черты, словно история, написанная на плоти. Бледные линии, пересекающие более темную ткань. Сморщенные отметины, говорившие о ранах, которые должны были его убить. Жизнь, измеряемая насилием и выживанием.

Его глаза были темными. Слишком темными, глубоко посаженными под выступающими надбровными дугами, и они наблюдали за ней с интенсивностью, от которой у нее перехватывало дыхание. В них не было ни тепла. Ни мягкости. Только сосредоточенность, настолько абсолютная, что она ощущалась как физический вес.

Он был пугающим.

Он был прекрасен.

Эта мысль всплыла без разрешения, и она позволила ей остаться. Ее пальцы очертили гребень его брови, и она почувствовала, как он содрогнулся под ее прикосновением — почувствовала, как всё его тело напряглось от того, что могло быть страхом. Этот воин, голыми руками разорвавший на куски Кхелара, боялся того, что она может увидеть, глядя на него.

Она видела его. И это было всем. И это было главным.

— Да, — сказала она.

Это слово повисло между ними — простое, уверенное и окончательное.

Его дыхание остановилось. Джунгли вокруг них затихли, словно сам остров ждал, чтобы увидеть, что она с ним сделает.

Ее «да» не было капитуляцией. Это было решение.

Связь