Искры надежды - Оливер Стормс

ждал, пока пройдет буря, не вмешавшись даже тогда, когда пикап чуть не съехал в колею. И понемногу Эмили успокоилась. К моменту выезда на трассу она уже держалась уверенно, а под конец и вовсе расслабилась.

Кайл был прав. Не так уж это и страшно.

Увидев племянницу за рулем, Бренда обрадовалась.

– Так-так… – Дождавшись, когда они выйдут из машины, тетя обняла Эмили за плечи, увлекая в дом. – Пойдем-ка на кухню. Расскажешь мне, как там ваш пленэр. А ты, – повернулась она к Кайлу, – не подслушивай. Иди лучше картины посмотри, хочешь же, я знаю.

Кайл бросил на Эмили вопросительный взгляд, молчаливо спрашивая разрешения. Видеть это было приятно – особенно на контрасте с наглой бесцеремонностью Саймона. И еще больше ей нравился искренний интерес, который она читала в его глазах. Кайлу действительно хотелось увидеть ее картины.

Наверное, не меньше, чем ей – показать их ему.

– Поднимись ко мне. В моей комнате все, что я рисовала в этот приезд.

– Спасибо.

Кайл ушел, и вниманием Эмили целиком завладела Бренда. Они немного посплетничали, готовя лимонад. Эмили хотелось поделиться своим счастьем, а тетя оказалась очень благодарной слушательницей, хоть от ее шуточек временами и хотелось провалиться сквозь землю.

Они успели выпить по стакану лимонада и обсудить произошедшие с ней изменения, когда Эмили вдруг осознала, что в доме подозрительно тихо. Кайл не спустился к ним, несмотря на то, что Бренда пару раз позвала его. Чувствуя смутное беспокойство, Эмили поднялась к себе.

Кайл был там. Замер перед холстом, не сводя взгляда с изображения.

Эмили смутилась.

– Ну… как?

Она помнила, что за картину оставила на мольберте. Это был один из ее Кайлов, сидящий вполоборота к зрителю. Эмили набросала крупными густыми штрихами часть грудной клетки, шею и краешек подбородка, покрытого щетиной, сосредоточив свое внимание на плече, которое выписала со всей тщательностью, на какую только была способна. Работая над этюдом, она думала о том, как хорошо, когда рядом есть кто-то, на кого можно опереться. И пыталась передать цветом и формой надежность и основательность, которые излучал Кайл.

И вот теперь оригинал стоял перед копией с совершенно нечитаемым каменным лицом.

– Ты… рисовала меня?

Эмили хихикнула, как девчонка, вспомнив свой творческий порыв после похода.

– Ну да… Ты такой… знаешь, тобой невозможно не вдохновиться.

Взгляд Кайла стал еще тверже. И Эмили растерялась. Она чувствовала, что что-то не так, но никак не могла понять, что именно.

Это… сбивало с толку.

– Тебе не нравится? – чуточку нервно поинтересовалась она. – Не хочешь, чтобы я тебя рисовала? Надо было спросить, я понимаю, но я это для себя, не для выставок. Я бы не стала размещать эти работы без твоего разрешения. Кайл… Что? Что не так? Тебе совсем не нравится?

– Это не я.

Эмили недоуменно моргнула.

– Ну как же… Ты, конечно. Кто же еще?.. Вот, смотри… – Она шагнула к нему, скользнула пальцами от плеча до локтя, сравнивая натуру с изображением на холсте. Все было точно. У нее была прекрасная память на детали.

Вот только почему тогда Кайл был так напряжен, что казалось, будто она трогала безжизненный камень?

– Пришлось, конечно, кое-что додумать. – Эмили усмехнулась, попытавшись перевести все в шутку. – Тогда я еще не видела тебя без футболки…

– Это не я.

Он закатал рукав, демонстрируя ей покрытую шрамами загорелую руку.

– Это я.

Она опять ничего не понимала.

– Это тоже ты. Такой, каким я хочу, чтобы ты был. Каким я тебя вижу.

– В таком случае, таким, как ты хочешь, Эмили Грин, я никогда не буду.

– Но…

– Ты спрашивала о моих шрамах, – жестким, отрывистым тоном проговорил он. – Хочешь знать правду? В ней нет ничего красивого. Это не как в кино.

– Я понимаю…

– Едва ли… – В его усмешке не было ни капли прежней теплоты.

Эмили тяжело сглотнула.

– Я знаю, что ты ушел служить после смерти Нейта.

– Да. Я думал, что раз не смог спасти брата, возможно, смогу спасти кого-то еще. Знаешь, как пишут на листовках? Я надеялся обрести смысл… – Он скривился. – Что ж, не вышло. Куда бы я ни бежал, мое горе следовало за мной. И хуже того – в Ираке, в Афганистане я видел смерть, следующую по пятам за каждым. Меня это сломало еще больше. Мне стало все равно.

Он отвернулся к окну.

– Я думал, если погибну я, но выживут другие, будет лучше. Поэтому… я не очень себя берег. А потом…

На несколько секунд в комнате повисло молчание.

– А потом, – неумолимо продолжил Кайл, – одна миссия свела нас с Брэдли. Он был моим сослуживцем… совсем мальчишка, только-только прошедший военную подготовку. Мы как-то разговорились. Он сказал, что восхищается мной, хочет стать таким же героем. А я ответил, что быть мной – это худшее, что только можно представить. Он был разочарован. Он мечтал о славе. Насмотрелся фильмов и верил, что совершает за тысячу миль от дома какой-то великий подвиг. Хотел получить медаль. Вернуться в свой городок как герой. На следующий день мы попали в засаду. Никто… не выжил. Кроме меня. А ведь из нас двоих… из всех в отряде… именно Брэдли… Брэдли так хотел жить…

Эмили замерла, придавленная черной тяжестью его откровений. Хотелось что-то сказать, но слов не было. Сердце болело – за Кайла, за незнакомого Брэдли, встретить которого теперь никогда не удастся, за всех, чьим желаниям не суждено было сбыться.

Она уже почти решилась сделать шаг навстречу, когда Кайл заговорил вновь.

– Я понял, что пошел неправильным путем. Нельзя найти смысл жизни там, где нет ничего, кроме насилия. Нужно не разрушать, а создавать. Я уволился со службы, вернулся в Гленвуд. Жаль, что уже слишком поздно, чтобы еще раз увидеть родителей.

– Кайл… – Ее голос дрогнул. – Мне так жаль…

– После похорон, – словно не слыша, продолжил он, – я долго смотрел на твою картину. Ту, что висит у нас в холле. Смотрел и думал об исцеляющей силе природы. Тогда я решил остаться здесь. Восстановить все, что разрушилось после смерти Нейта. Вернуть на ферму лошадей, детский смех. Все это удивительным образом меняло меня. Простая, тихая жизнь.

Он повернулся, заглянув Эмили в глаза.

– Смерть близкого оставляет на нас шрамы, которых не всегда видны глазу. Они не исчезают, не перестают болеть. Но со временем в душе становится спокойнее. Я потратил много времени, чтобы принять нового себя. Того, кем я стал после смерти Нейта, после службы, после смерти родителей. Я не этот… пластиковый Кен, которого ты рисуешь. Я человек, в котором есть