Это по любви - Рина Райт

— Попрощайся, — спокойно говорю Оле, встречая её взгляд. — Ждём тебя на парковке.

Глава 40

Ника

Первые минут десять мы едем молча. В салоне комфортная температура, кондиционер дышит ровно, почти неслышно. Ладонь Ника лежит у меня на бедре — не властно, а будто для равновесия. Большим пальцем он водит короткие дуги по тонкому шву платья, от этих движений под кожей расходится тёплая рябь. Хочется податься ближе, уткнуться плечом, вдохнуть его знакомый горьковатый запах и успокоить сердце, но сзади — его бывшая невеста. Которая до этой секунды предпочитала молчать.

— Кстати, я вчера видела Елизарову, — начинает Ольга, ловко подбирая нейтральную тему. — Сказала, что Ковалёв окончательно продал долю.

— В курсе, — коротко отвечает он, не оборачиваясь.

— И, кажется, Сафонов опять разводится. Ты слышал?

— Да, — лаконично.

— У него новая интрижка?

— Без понятия.

— Вы не общаетесь?

— Лишь по работе.

— Понятно, — тянет блондинка.

Разговор сам умирает через три-четыре реплики. Я отмечаю это с благодарностью — пустота между словами проще, чем чужая «общность воспоминаний», на которую мне предлагают смотреть из заднего ряда своей жизни.

Я ладонью — чуть крепче, чем надо — обвожу косточку его большого пальца; в ответ он легко сжимает моё бедро и бросает быстрый взгляд — на полсекунды, но этого хватает, чтобы я почувствовала: он меня считывает. Я выдавливаю улыбку, хотя понимаю — он прекрасно видит, что я не в восторге от компании его бывшей.

Нарочно, почти демонстративно, опускаю взгляд на его руку у себя на платье и накрываю её своей. Прикусываю губу и ясно осознаю: Оля прекрасно видит, где именно лежит эта ладонь. Пусть видит. От самой мысли под рёбрами расплывается странная, горячо-холодная смесь — собственничество (Ник теперь мой) и ревность (эта рука раньше касалась её). В висках гулко пульсирует, кожа на шее будто тоньше обычного, воздух в салоне пахнет его парфюмом и тёплой кожей — и это, с одной стороны, успокаивает, с другой — обостряет всё.

Мне не нравятся эти эмоции. Они делают меня слишком уязвимой, как будто плечи вдруг остались без пледа. Я ловлю себя на том, что дышу чаще, чем нужно, и заставляю грудную клетку выровнять ритм: вдох на четыре, выдох на шесть и сильнее переплетаю пальцы с его — как с собственным якорем.

Когда автомобиль Янковского сворачивает в тихий квартал, где я раньше никогда не бывала, я невольно рассматриваю всё глазами туриста: много стекла, аккуратные клумбы, тёплый свет в окнах. Современный ЖК — высокий, без лишнего декора; строгие фасады, у подъездов — мягкая латунная подсветка, которая делает камень «живым». У входа — стеклянный пост охраны: внутри лампа тёплого света, стопка журналов со скошенными уголками, термос на стойке. Я ловлю своё отражение в тёмном окне и думаю, что выгляжу собраннее, чем чувствую. И это хорошо: пусть хотя бы снаружи я — ровная.

Ник опускает стекло. Из поста выглядывает пожилой мужчина с выцветшим бейджиком и мягким, немного уставшим лицом. В голосе — уважение, замешанное на рабочей привычке:

— Добрый вечер, Никита Александрович. Для Ольги Валерьевны — посылка. Большая коробка, — кивает в сторону стойки, где и правда стоит внушительный ящик, перетянутый широкой липкой лентой.

Я не могу не отметить: Никита в этом доме — «свой». Его знают по имени-отчеству, шлагбаум поднимается без паузы, интонация охранника мгновенно становится на полтона теплее. Значит, бывал часто. От этой мысли внутри что-то дёргается гвоздиком — как заноза под кожей: вроде мелочь, а царапает. Я прижимаю лопатки к спинке сиденья, делаю глубокий вдох. Это не экскурсия по чужому прошлому.

Ольга подается вперед, чтобы обратиться к охраннику:

— Почему курьер не доставил до квартиры?

Отмечаю ее хмурый взгляд и голос «я привыкла к сервису».

— Курьер отказался подниматься, — спокойно объясняет охранник. — Я бы помог донести, но мне нельзя оставлять рабочее место.

— Прекрасно, — она закатывает глаза. — Как всегда.

Ольга открывает заднюю дверь и выходит. Делает шаг к стойке, но, подступив ближе, оценивает коробку — широкая лента, габариты, вес — и мгновенно понимает, что одна не справится. Разворачивается к Нику. Улыбка — мягкая, отточенная; в голосе та самая нота просьбы с примесью флирта:

— Ник, не мог бы ты помочь?

У меня внутри всё сжимается — не от коробки. От спектакля, которым она управляет легко, почти лениво. Я буквально слышу свой внутренний голос: «Не устраивай сцену на ровном месте, не превращай это в аукцион самолюбий». Ник смотрит на меня. Этого короткого, твёрдого взгляда мне хватает: он поможет и вернётся. Я просто киваю. Не против — хотя внутри кричит тихо и отчаянно: «Не уходи с ней!»

Боже, неужели я становлюсь такой? Ревнивой дурой. Смешно и больно одновременно. Дыши, Ника.

— Я донесу, — говорит он, и в голосе — спокойствие без двусмысленностей.

Ник выходит, обходит машину. Охранник подтягивает коробку к краю стойки. Ник подхватывает — на секунду под рубашкой чётко обозначаются мышцы. Мне приходится заставить себя уткнуться взглядом в экран телефона, а не фиксировать каждый его шаг глазами, как будто от моего взгляда что-то зависит. Оля лёгким движением распахивает дверь подъезда и пропускает Ника вперёд. Миг — и он проходит мимо неё с коробкой: плечи ровные, шаг уверенный, взгляд в точку. И в этот же миг Оля поворачивает ко мне голову. Взгляд — прямой, смакующий, губы чуть растягиваются в наглую, медленную усмешку — ту самую, выученную за этот вечер, мол, смотри: всё ещё работает.

Горячая волна обрушивается под рёбра. Во рту сухо, ладони леденеют. Я сжимаю телефон до белых костяшек и механически откидываюсь в кресле, упираясь лопатками в спинку. Не драматизируй там, где не нужна драма. Он сказал: «я твой». Я ответила: «верю», — напоминаю себе, как таблицу умножения.

Чувствую, как горячая волна обрушивается под рёбра. Под языком — сухо, будто проглотила горсть песка. Заставляю себя откинуться в кресло, упираюсь лопатками в спинку, будто это может удержать меня на месте. Но взгляд всё равно каждые десять секунд падает на циферблат часов на панели — стрелки упрямо медлят.

Минута. Две. Три…

Ладонь сама ложится на то место на бедре, где совсем недавно были его пальцы. Там ещё держится тепло — крошечный, но осязаемый «я здесь» от него. Мысленно даю себе подзатыльник: не драматизируй там, где драма не нужна. Он сказал «я твой», ты сказала «верю». Повтори, если забываешь.

Восемь. Девять. Десять…

Прикрываю веки — не спать, а чтобы приглушить