Запад Проклятых - Никки Сент Кроу

Я делаю ещё один большой глоток виски, пытаясь игнорировать жгучий зов Масла.

Всё начинает болеть. Каждый сустав ноет, каждая мышца напряжена и содрана до сырости.

Не впервые я спрашиваю себя, сколько Масла — уже слишком много Масла? Не станет ли эта тяга последней, если я ей поддамся?

Масло всегда можно купить ещё, вколоть прямо в вены.

Но я не бессмертен.

Когда-нибудь я дойду до точки, где искушение собьёт меня с пути, где зависимость наконец возьмёт надо мной верх.

Но не сегодня. Только не если я хочу вернуть девушку и спасти Габриэля.

Когда он будет свободен, мне будет плевать, что случится.

Всё это, блядь, не имеет значения.

Я ненавижу всех этих людей.

Ставлю прямо один из стульев, опрокинутых во время драки, и сажусь у огня. Полено на каменном очаге потрескивает в пламени.

На кухне гремят кастрюли и сковородки, пока девчонка ищет нужные вещи.

Я откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги, закрываю глаза и дышу.

И за закрытыми веками вижу её.

Дороти.

Когда я произнёс её имя, выражение её лица…

Шок. Ужас.

Что это вообще за имя — Дороти?

Кто, блядь, эта девчонка?

Она появляется в Краях в доме, который падает с неба. Каким-то образом умудряется убить Кардинальную Ведьму кухонным ножом и голыми руками, чего никто, даже волшебник, не смог добиться.

Она добирается до Холлоу, а потом, вопреки всякой логике, уходит от моего клинка.

От меня никто не уходит. Я, блядь, никогда не промахиваюсь.

Ей помогли.

В голове звенят тревожные колокола.

Это мужчина меня ударил ножом. И я подозреваю, что именно хозяин гостиницы увёз их в ночь.

Так что теперь я жду.

И напиваюсь, пока жду.

Я запрокидываю бутылку и отправляю остатки западного виски себе в горло.

Девчонка возвращается с нужными вещами. Она ставит на стол помятую миску и достаёт несколько тряпок. Первая, изумрудная, как город, раскрывается, показывая набор игл разной длины и толщины. Вторая тряпка с одного конца влажная, с другого сухая. Ещё есть катушка чёрных ниток и один янтарный флакон.

— Что это? — спрашиваю, кивая на флакон.

— Антисептик, — отвечает она так, будто это очевидно. — Спирт.

— Я просил алкоголь, который можно пить.

Она смотрит на меня, и пляшущий свет пламени раскрашивает её круглое лицо мазками красного и оранжевого.

Каждый раз, когда я смотрю на эту жительницу Края, она напоминает мне кого-то. Но никак не могу понять кого.

Я поднимаю пустую бутылку виски и встряхиваю её.

Она хмурится, но обходит стойку и приносит мне вторую бутылку, на этот раз южной медовухи. Протягивает её мне.

— Ненавижу медовое вино.

— Это всё, что осталось.

Ворча, срываю обёртку, затем зажимаю бутылку между ног, чтобы одной здоровой рукой вытащить пробку из сужающегося горлышка. Она выскакивает с громким хлопком.

Воздух тут же наполняется запахом мёда, и желудок у меня сводит.

Я не ненавижу вкус медовухи. Ненавижу то, о чём она напоминает.

Поднеся бутылку, я делаю осторожный глоток.

Медовая пряность раскрывается на языке, и я снова мальчик, глубоко на Юге, оплакивающий мёртвого отца и бегущий от матери с острыми когтями.

Я ставлю бутылку.

Внутри меня пусто, и всё же злость всё равно окрашивает эту пустоту, как плёнка.

— Можно посмотреть? — девчонка кивает на моё плечо.

Я жестом разрешаю ей продолжать. Боль прочистит мне голову.

Ножницами девчонка срезает изорванную ткань моей рубашки, обнажая нож и рану, в которую он вонзён.

— Глубоко, — морщится она.

— Ага.

— Я не могу… не знаю… я не врач.

— И?

— Я не могу.

Моё нетерпение гноится.

— Каждая секунда твоей задержки — ещё одна потерянная секунда. Хочешь сказать Ведьме Запада, что мы потеряли Дороти Гейл, потому что тебя вывернуло от небольшого количества крови?

— Нет, — бледнеет девчонка. Потом: — Это не небольшое количество. Это много.

— У нас нет на это времени.

Инстинктивно я снова тянусь к бутылке. Делаю ещё один глоток. Желудок скручивает.

— Я только очищала поверхностные раны Дельфине. Ничего такого.

Голова уже начинает плыть от алкоголя. Нервы гудят теплом. Боль теперь лишь призрачная ноющая тень.

— Вытащи нож. Строго вверх. Не раскачивай. Не шевели. Прямо. Вверх.

Она торжественно кивает.

— Когда вытащишь, прижми ткань, чтобы замедлить кровь. Потом посмотрим.

— Хорошо.

Я сползаю ниже в кресле, оказываясь ближе к её росту. По сравнению со мной она крошечная, едва ли вполовину ниже. Она дрожит, глаза широкие и блестящие.

— Не проебись, — говорю ей.

Мои слова пробиваются сквозь часть её страха.

Она выдыхает мне в лицо.

— Ты всегда такой… — она обрывает себя, глаза расширяются. — Простите.

— Нет. Прошу. Продолжай.

За моей спиной трещит огонь.

— Ты просто… неприятный. Это потому что тебя ударили ножом или ты всегда такой?

Впервые за очень долгое время мне хочется рассмеяться. Звук дрожит у меня на языке. Я сдерживаю его.

— Я всегда настолько приятный. С ножевым ранением или без.

Она хмурится на меня.

Я ставлю свободную руку на стол, пальцами цепляясь за край, чтобы удержаться.

Подбородок у неё дрожит, когда она обхватывает обеими руками деревянную рукоять ножа.

— Помни, — говорю я, — строго вверх за…

Она выдёргивает нож.

— …ебать.

Я стону и сгибаюсь вперёд, пока кровь хлещет из раны, а боль шипящим жаром проносится по телу. Надо было принять Масло. Почему я, блядь, не вкололся? Потому что оно разжижает кровь. Это было бы глупо. Этот план лучше. Но, чтоб всё провалилось, как же, сука, больно.

— Ты в порядке? — голос девчонки пронзительный и далёкий. В ушах звенит. Нож со стуком падает на деревянный стол.

У меня двоится в глазах, поэтому я крепко зажмуриваюсь и втягиваю воздух.

Я убью мужчину, который меня ранил. Вспорю ему живот и завяжу его кишками бант у него на шее.

Кем он, мать его, вообще был? Меня никогда не застают врасплох. Не так.

Нить тревоги ползёт вверх по позвоночнику.

Но нет. Нет. Я не буду делать поспешных выводов. Пока.

— Что мне делать? — Клео переступает с ноги на ногу.

— Ткань, — выдавливаю я, и она прижимает её к ране, впитывая кровь и отправляя новую волну боли вниз по моей спине.

Мы остаёмся так несколько долгих безмолвных минут: я сижу, сгорбившись, жадно втягивая воздух, она стоит рядом и молча ждёт.

— Ладно, — говорю я ей.

— Ладно?

— Начинай зашивать.

Она убирает ткань. Кровь уже не столько льётся свободно, сколько сочится тонкой струйкой. Хороший знак.

Клео бросает ткань на стол, затем дрожащими, перепачканными кровью руками вдевает нитку в иглу. Когда на конце нитки появляется узелок, я