Дикие края - Линетт Нони

Он весь напрягается.

— Тепло тела, — поясняю я.

Медленно он обнимает меня в ответ, будто ожидая, что я отстранюсь или оттолкну его, но я лишь плотнее прижимаюсь к нему.

Я не лгала — так мы согреемся быстрее. Но это не единственная причина, по которой я хочу быть рядом с ним сейчас.

Мне нужно чувствовать, как движется его грудная клетка.

Мне нужно слышать, как бьется его сердце.

Мне нужно чувствовать, что он жив.

И, кажется, он это понимает. Потому что вместо того, чтобы я утешала его после пережитого, он прижимает меня к себе и начинает медленно поглаживать мою руку — нежное, успокаивающее движение, призванное подарить мне покой. Дать мне чувство безопасности. Всё то, что я сама должна была давать ему.

Мы сидим так долго. Достаточно долго, чтобы огонь высушил нашу одежду и согрел кожу, прогоняя речной холод. Мы молчим, обнимая друг друга. Пока, наконец, я не выдерживаю.

— Ты перестал дышать.

Слова вырываются шепотом.

— Прости, — говорит Зандер.

Это самое нелепое, что я когда-либо слышала. Я резко вскидываю голову, глядя на него. И правда — его лицо полно раскаяния.

— Нельзя извиняться за то, что ты умирал, — заявляю я в недоумении.

Он смотрит мне прямо в глаза:

— Зато я могу извиниться за то, что напугал тебя.

Я подавляю автоматическое желание сказать, что он неправ, что я не испугалась. Потому что мы оба знаем правду — я была в ужасе.

— Спасибо, что спасла мне жизнь, Чарли, — тихо добавляет он.

Я закрываю глаза, пораженная нежностью в его голосе. Отмахнуться банальным «не за что» кажется неправильным, поэтому я спрашиваю:

— Как ты себя чувствуешь? Сильно болит?

Он морщится, и это лучший ответ.

— Ничего такого, с чем бы я не справился.

Я осторожно прикасаюсь к его груди, прямо в том месте, где делала массаж. Бинт, который он так заботливо наложил на мою ладонь днем, исчез, поглощенный рекой, но я не врала — он и правда не нужен. Я не чувствую раны теперь, когда заноза извлечена. А вот Зандер…

— Серьезно, я тебе ничего не повредила? — настаиваю я. Я бы не стала ничего менять, но мне будет жаль, если я сломала ему ребра.

Зандер накрывает мою ладонь своей, удерживая ее на месте.

— Есть пара синяков, но больше всего болят горло и легкие. Кажется, я выкашлял целую реку.

— И даже больше, — подтверждаю я, вспоминая, сколько воды из него вышло. Я тянусь к ветке фикуса, срываю плод и протягиваю ему. — Сок должен помочь.

Он не выглядит голодным, но, видя мое беспокойство, заставляет себя съесть несколько штук. Облегчение почти мгновенно отражается на его лице, и голос звучит тверже:

— Где ты научилась делать искусственное дыхание?

Вопрос простой, но у меня есть два ответа: один легкий, другой… не очень. Начинаю с легкого:

— Мой босс, Сэнди, заставляет всех сотрудников ежегодно проходить курсы первой помощи, потому что мы работаем с детьми. «Лишняя подготовка никогда не помешает», как говорит Сэнди.

Зандер согласно хмыкает и откидывает голову на стену, его рука снова мерно движется по моему плечу. Интересно, осознает ли он это? Понимает ли он, что мы уже достаточно согрелись и нам больше не нужно делить тепло тел? Я могла бы отодвинуться. Я должна бы отодвинуться.

Но я этого не делаю.

Вместо этого я решаюсь на риск и добавляю, запинаясь:

— Но на самом деле я научилась этому не там. Меня… меня мама научила. Она была медсестрой в реанимации, и так как я выросла в прибрежном городке, она видела столько утопленников, что запрещала мне ходить на пляж с друзьями, пока мы все не научились это делать.

Рука Зандера замирает при упоминании матери. Но затем он снова расслабляется, будто стараясь не спугнуть мою откровенность.

Не в силах сдержаться, я спрашиваю:

— То, что ты сказал раньше… о своих родителях… это правда?

Зандер долго не отвечает. Я уже думаю, что упустила шанс узнать правду, отказавшись слушать его раньше, и сердце сжимается. Но он тянется к своей куртке, которая сохнет у огня, расстегивает карман, что-то достает и снова прислоняется к стене.

Я узнаю эту вещь: это та самая фотография, которую я видела в прессе. Зандер на рыбалке с мужчиной и женщиной. Я всегда думала, что это его родственники, но не родители, ведь на премьерах его сопровождали совсем другие люди. Но теперь, зная его историю…

— Это твои родные родители? — тихо спрашиваю я, касаясь снимка. Он заламинирован, но по краям видно, что Зандер носит его с собой постоянно.

— Это последнее их фото. Снято в последний день, когда я видел их живыми, — говорит Зандер, не отрывая глаз от изображения. — Мы возвращались домой из похода, когда в нас лоб в лоб врезалась машина. Водительница была пьяна в стельку, превышение нормы алкоголя в семь раз. Она отделалась парой царапин. А мои родители… — его кадык дергается. — Мои родители погибли на месте.

Я судорожно вдыхаю.

— Зандер, — шепчу я, но больше ничего не могу сказать. Слова излишни, моя собственная скорбь вспыхивает с новой силой. Потерять одного родителя было худшим событием в моей жизни — я не могу представить, как он пережил потерю обоих, будучи таким маленьким.

Он приподнимает край термокофты. Сначала я вижу только начинающие чернеть синяки от моих рук, но затем замечаю вертикальный шрам на боку. Длинный — размером с мою ладонь — но достаточно бледный, чтобы я не замечала его раньше, когда видела его с голым торсом на экране или мельком здесь. Хотя, честно говоря, я никогда не была так близко к его телу.

— Стекло из окна пассажирского сиденья, — поясняет Зандер. — Тридцать швов. — Я вздрагиваю, а он продолжает: — Я не помню боли. Помню только, как мне сказали, что мамы и папы больше нет. А потом была только пустота. Оцепенение.

Я знаю об этом всё. Именно так я чувствую себя последние полгода, с того самого дня, как полицейский появился на нашем пороге.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но закрываю его, не находя слов.

Но Зандеру они не нужны.

— Я не лгал там, на водопаде. Я бы никогда сознательно не подверг чужую жизнь опасности. Не после того, что я потерял. — Он опускает край кофты, не в силах встретиться со мной взглядом. — Но при этом… то, что случилось в ночь того ареста, всё равно моя вина. Я был… я был безрассуден. Глуп. Пусть даже я не понимал, насколько всё серьезно.

— Я