Босс и его малышка - Амелия Лавель

— Нет, не думаю.

— Плохо, что не думаешь. Чем ты его так зацепила? Обычная девчонка, ничего в тебе заурядного. — Любопытно разглядывает. — Фигурой? Таких у него дохрена. — Внутри от таких слов режет. — Умом, говорят, ты тоже не сильно отличаешься. Интересно.

Молчу.

— Вы хотите попросить за меня выкуп? — Спрашиваю с опаской. Непонятно, что он собрался со мной делать.

Смеется противно, запрокинув голову.

— Можно и так сказать. — Склоняет голову на бок. — Говорят, завелся твой ебарь, рвет и мечет. Ждет звонка с условиями. Но я никуда не тороплюсь, пусть понервничает. Я этого момента два года ждал. Знал, что рано или поздно появится слабое место, по которому можно будет ударить. И вот такой подарок судьбы.

— Я не понимаю, о чем вы.

Говнюк меняется в лице, ухмылка исчезает, он становится злее.

— Засадил меня в тюрягу, думал, что я там сгнию, тварь. Но он недооценил мои возможности. Я всегда был в его фирме, даже когда он от меня избавился. Мои уши и глаза остались там, и все это время я был в курсе всего, что происходит. Знал даже больше, чем он сам.

Довольно себя расхваливает. Будто ждет в моих глазах восторг.

До меня медленно доходит. Так, что я от удивления открываю рот и не могу из себя слова выдавить. Это один из директоров, который крал у фирмы? Тот, которого посадили?

Значит, ему не выкуп нужен, он хочет отомстить? Господи, как страшно. Меня начинает потрясывать. Никто не знает, где мы. Он может просто убить меня и все. Это будет месть за все, что с ним случилось.

— Боишься? Правильно делаешь. Надо было вовремя валить. Тебя по — хорошему просили поговорить с Аланским и попросить назначить другого помощника. Надо было тогда мозги включать.

Майя. Проносится в моей голове. Это она просила. Это она уши и глаза этого мерзавца.

Глава 46

Майя. Неужели она на такое способна? Я все еще удивляюсь. Это сколько смелости, решительности, безбашенности должно быть в человеке, чтобы так рисковать?

— Я не успела поговорить с Дмитрием, честное слово. Я вообще не хотела быть на этой должности. — Оправдываюсь. Хочу его немного расположить к себе. Видно ведь, что он не в себе. Еще и пьет алкоголь. — Идеально это место подходило для Майи Алексеевны. Я не дура и прекрасно это понимаю.

Мужик как — то обреченно вздыхает.

— Ты даже не представляешь, что бы я с тобой сделал за то, как ты подставила мою крошку. Я бы тебя разорвал на куски и спрятал по этому лесу. Ни одна собака бы не нашла.

Меня начинает колотить. Майя его женщина?

— Но ты гарант нашей с ней свободы. И если с тобой что — то случится, твой еблан начнет творить херню. А оно мне не надо. У него и так не все дома. Кто знает, на что он способен ради своей шлюшки. — Рассуждает сам с собой. — Но ты тоже давай губу не распускай, мне ничего не мешает долбануть тебя еще раз по башке, если решишь сбежать или будешь себе позволять лишнее.

— Да куда я сбегу, у меня голова не поднимается. — Говорю тихо и искренне. То ли себе, то ли ему.

— Ну, извините, что не дал возможности понаблюдать за пейзажами. — Усмехается. — Майя говорила, ты вино не признаешь? Но ради такого случая придется все — таки выпить.

— Мне стошнит. — Говорю с испугом в глазах. — У меня непереносимость. Я тут все заблюю, здесь находиться будет невозможно. — Пугаю, как могу.

Брезгливо смотрит, мотает головой.

— Отвратительная девка. Ты и рядом с Майей не стоишь. Как можно было ее на тебя променять? Она — это стать, статус, моя королева. Ммм… — Закрывает глаза, откидываясь на спинку кресла. Так будто представляет ее перед глазами. Да уж, они точно друг друга стоят.

— Ты похожа на его мать. Вот в чем прикол. Я понял. Поэтому он так залип. — Смотрит на меня в упор. А у меня сердце начинает бешено колотится от его слов. — Марья Васильевна была такой же неугомонной, царство ей небесное. И глаза были такие же. Один в один. — Меня передергивает, я и не знала, что мамы Димы уже нет в живых.

— Пахала как лошадь за двоих. Была гипер ответственной. Если обещала, в лепешку разобьется, но сделает. И всегда умудрялась удивлять нас. Даже в той бедноте, в которой жили, умудрялась достать нам конфеты, пряники. Каждому по одному.

Бывало, поймает нас с сигами, отшлепает, по домам разгонит. Кричит, что отцов на нас нет. А вечером напечет блинов, усадит нас всех и каждого обнимет. Жалела. Злилась и жалела. — Говорит толи с тоской, то ли с ненавистью. — Вот сейчас у тебя такая же хрень в глазах. И мне это нихуя не нравится.

Его передергивает, даже потрясывает. Дергается так, будто хочет с себя что — то сбросить. Затем снова садится в удобное положение, закидывает ногу на ногу. — Знала бы она, какое чудовище вырастила. — Нервозно чиркает спичкой по коробку, закуривается.

Зависает на минуту, кривя лицо. Мне становится не по себе.

— Хорошая была женщина, мы все в одном дворе росли. И наши родители друг друга поддерживали. Только какой в этом был смысл, все выросли бандюганами, ворами. Последними гондонами, ради своей цели шагающими по головам. Никого ни во что не ставят. Один я был адекватный, поэтому и отстал от них всех.

В его словах столько обиды, горечи. Ощущение, что яд сочится из него. Вот, вот и из мокрых глаз вытечет.

Я слушаю внимательно, не смотря на то, что голова начинает сильнее гудеть. Не верю ни единому слову, это его правда. То, как он видит. Но внутри все равно что — то сжимается.

— И Тиман, и Митяй, и Рус. Даже Саня. Вроде ментом стал, а все равно продажная сука. Закрыл