Натурщица - Эсми Де Лис

Мама удивленно приподнимает брови.

– Из-за чего?

Я натягиваю слабую улыбку, но чувствую, как она выходит фальшивой.

– Он… очень изменился. Я даже не знаю, как объяснить. Он стал другим человеком. Не таким, как раньше. – Замолкаю, потому что сказать правду – значит открыть дверь в ту тьму, которую я изо всех сил пытаюсь забыть. – И мне тяжело находиться рядом.

Мама кладет руку мне на плечо.

– Ссоры случаются, особенно когда все новое: учеба, люди, взрослая жизнь. Но, Лили… не пытайся изменить его. Иначе ты потеряешь очень много сил на это. Гораздо лучше принять его таким, какой он есть. Все люди меняются.

– Я не знаю, – шепчу я почти беззвучно. – У меня очень смешанные чувства.

Мама обнимает меня крепко, и я наконец позволяю себе расплакаться. Прячу лицо, уткнувшись в ее плечо, чувствуя, как с каждым вдохом напряжение медленно растворяется. Здесь, в ее объятиях, я снова чувствую себя защищенной, хоть на мгновение, подальше от кошмара, который остался в Сереморе.

– Ну-ну, детка, тише, – шепчет она, поглаживая меня по волосам. – Все наладится.

Мы остаемся сидеть в комнате до глубокой ночи, с кружками чая и булочками. Я рассказываю, как мы с подругами устраивали вечеринку на Хэллоуин, как украшали зал, какие костюмы придумали. Мама слушает внимательно, иногда перебивает вопросами и улыбается. И я впервые за долгое время смеюсь. По-настоящему.

В какой-то момент наш разговор плавно переходит к новостям из Кавернхолла.

– Представляешь, – оживленно говорит мама, поправляя халат на плечах, – несколько недель назад вернулся твой друг детства. Вы с ним когда-то бегали в пекарню за булочками и прятались под кроватью, помнишь? Эдвин Моррис.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Тот лупоглазый блондинчик? Не может быть! Прошла уже тысяча лет.

– Ой, ты не представляешь, каким женихом он стал! – Глаза мамы загораются. – Весь город только о нем и говорит! Состоятельный, ухоженный, да еще и открыл свое дело.

– Мам, ты в своем репертуаре, – смеюсь я, качая головой.

Мы еще немного подшучиваем над ее словами, но усталость постепенно накрывает меня. Веки тяжелеют. Пожелав маме спокойной ночи, я едва дохожу до кровати и засыпаю почти мгновенно.

Но даже во сне он не оставляет меня в покое.

Скульптор стоит посреди моей комнаты, скрытый мраком, и наклоняется ближе, смеясь. Я пытаюсь закричать, но не могу издать ни звука. Мое сердце колотится так сильно, что вот-вот вырвется наружу. Руки и ноги приклеены к постели. Я не могу пошевелиться, не могу даже моргнуть.

Его маска… она так близко, что я почти чувствую ее. Секунды кажутся вечностью. Потом все начинает расплываться, и я наконец судорожно вдыхаю. Резко сажусь, вся в холодном поту, хватая воздух, словно только что вынырнула из глубины.

Я оглядываюсь. Комната пуста. Только мои вещи, свет луны на стене… и гулкое эхо страха в груди. Но ощущение, что он все еще здесь, не отпускает.

Утро приходит тихо. В доме пахнет свежим хлебом и жареными яйцами. Я плохо спала, но все равно спускаюсь вниз, стараясь выглядеть нормально.

Мама уже накрывает на стол. Она улыбается, когда я вхожу, и наливает чай.

– Доброе утро, соня, – говорит она с теплотой.

– Доброе, – отвечаю я, пытаясь скрыть усталость в голосе. Беру кусочек хлеба и делаю вид, что ем.

Мама рассказывает новости: кто из соседей открыл магазин, кто переехал, а дочка миссис Грин, нашей соседки, наконец-то вышла замуж. Я киваю в нужных местах, механически улыбаюсь, но слушаю вполуха. Реальность расплывается. В голове все еще крутится ночной образ Скульптора.

Я смотрю на маму и решаю промолчать. Я не имею права разрушать ее спокойствие. Пусть она думает, что у меня все хорошо. Пусть этот страх останется моим личным, изолированным кошмаром.

Чтобы хоть как-то заглушить шум в голове, я прошу у нее список покупок и беру старую плетеную корзину. Мне нужно на воздух.

Я выхожу на улицу, и меня тут же окутывает тишина провинциального городка. Здесь все такое до боли знакомое, словно застывшее во времени. Слева – приземистый кирпичный коттедж миссис Паттерсон, где палисадник всегда идеально подстрижен, а на окнах висят кружевные занавески. Следом – дом семьи Миллеров, обшитый светлым сайдингом, на крыльце которого, как и десять лет назад, валяется чей-то велосипед. Чуть дальше, за живой изгородью, виднеется старый деревянный дом с широкой верандой, где по вечерам всегда горит теплый оранжевый свет.

Никаких тонированных стекол, никаких масок. Только тихие улочки, несколько знакомых лавок и маленький рынок, откуда уже доносится запах свежей выпечки.

Воздух теплый, пахнет мокрой листвой. Когда я выхожу из овощной лавки с корзиной покупок, вдруг слышу свое имя:

– Лили!

Я поднимаю взгляд и замираю. Передо мной стоит Эдвин Моррис. Мой сосед и друг детства. Только теперь он совсем другой – взрослый, раздавшийся в плечах, уверенный в себе. Светлые волосы мягко падают на лоб, а глаза…

Те самые ярко-голубые глаза.

Меня мгновенно отбрасывает в прошлое. В пыльный полумрак под его кроватью, где мы прятались от родителей. Нам по десять лет, мы лежим на ковре, прижавшись плечами, и боимся пошевелиться.

– Хочешь, расскажу секрет? – шепчет он, и его дыхание щекочет мне щеку.

Я киваю, завороженно глядя на друга в темноте. В тот момент он казался мне самым важным человеком во вселенной. Мое маленькое сердце колотилось от наивной, кристально чистой детской влюбленности. Я загадывала на падающие звезды, что, когда мы вырастем, я обязательно выйду за него замуж.

Наваждение спадает. Те самые глаза, которые я обожала в детстве, теперь смотрят на меня с теплом и искрятся светом, которого мне так не хватало.

– Эдвин? – выдыхаю я, не веря глазам, и невольно улыбаюсь. – Я тебя едва узнала.

– А я тебя – наоборот, узнал сразу, – смеется он и помогает перехватить тяжелую корзину. – Ты все та же. Только стала еще красивее.

Щеки предательски вспыхивают. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть смущение, и мы идем рядом. Разговор льется сам собой. Мы вспоминаем, как в детстве бегали к реке, спорили, кто быстрее залезет на яблоню, и как однажды прятались от дождя в старом сарае за домом. Эти воспоминания кажутся такими далекими, но от них веет теплом и чем-то забыто-добрым.

И вдруг я ловлю себя на мысли, как же он отличается от Рейза.

Рейз – резкий, непредсказуемый, мрачный. Рейз – воплощение тьмы, которая прячется во мне.

А Эдвин полон света и спокойствия. Его взгляд мягкий. В нем нет ни темноты, ни боли.

Когда мы подходим к моему дому, он останавливается и, улыбнувшись, говорит:

– До встречи на ужине.

– На ужине? – переспрашиваю я, быстро моргая.

– Твоя мама пригласила меня, – легко отвечает Эдвин. – Сказала,