Ее наемник - Маккини Аманда

— Что происходит? — прошептала я, делая первый шаг наружу.

— Я отвезу тебя к Роману. Он ждёт тебя.

Облегчение ударило почти болезненно. Но затем…

— Подожди. — Я вырвалась из его руки и резко обернулась к клеткам. — Дети. Мы не можем оставить их.

— Они следующие, — сказал Лукас напряжённым голосом. — Мы выводим людей по одному. Мы возьмём всех. Но сейчас — ты.

И всё же я уже скользнула к клетке Мэйзи, и луч света загорелся в её глазах.

— Ты следующая, — сказала я ей, улыбаясь так, что щеки заболели. — Слышишь? Следующая.

Она прижала руки к губам, захлебнулась рыданиями и выдавила:

— Спасибо… спасибо…

Лукас снова взял меня за руку, почти потащил к выходу. Дверь закрывалась, а я всё смотрела на Мэйзи — пока сталь и тьма не скрыли её окончательно.

48

СЭМ

Лукас и я двигались по дому почти беззвучно, как две тени, оторвавшиеся от стен. Его рука крепко держала мою — не утешающе, а настойчиво, как держат вещь, которую нельзя уронить. Запястья всё ещё были связаны, кожа под верёвкой жгла.

В соседней комнате слышался хриплый смех охранников, ленивые голоса, отрывистые фразы. Они были слишком близко. Слишком живые.

Каждый шаг отзывался у меня в груди глухим ударом, будто сердце стало барабаном, который вот-вот прорвёт рёбра. Я знала: стоит одному из них выйти — и всё закончится. Здесь. Так.

Мы выскользнули через заднюю дверь, словно в пасть самого шторма.

— Беги, — прошипел Лукас, и его голос почти растворился в ревущем дождевом шуме.

Мы рванули вперёд — сырая земля, хлещущие ветви пальм, гулкий вой ветра, будто джунгли сами пытались нас остановить. Чёрный четырёхдверный Nissan был припаркован между деревьев, невидимый для дороги, блестящий под потоками воды, как хищник, притаившийся в зарослях.

Небо начинало светлеть — мёртвенно-серые полосы рассвета просачивались сквозь облака. Я догадалась: около четырёх или пяти утра. Время, когда ночь ещё не ушла, но уже сдаётся.

Лукас распахнул заднюю дверь, и я почти рухнула внутрь. Салон пах дешёвой сигаретой, тропическим освежителем и ещё чем-то… холодным, стерильным. Прокатный автомобиль. Машина, к которой нельзя привязаться — удобная, заменимая, ничья.

— Пригнись, — сказал он, скользнув на водительское сиденье.

Я сгруппировалась, вжавшись в угол. Молчала. Дышала редко и неглубоко, будто каждое движение могло выдать нас.

Мотор завёлся с мягким, уверенным рыком.

Щелчок переключения передач.

Шуршание шин по грязи.

Скрип дворников, рвущих дождевые струи.

Я не позволила себе выдохнуть, пока мы не выехали с подъездной дорожки и не свернули на узкую, неровную грунтовку. Ветер со всех сторон бил в машину, её бросало, как бумажную лодку. Молнии вспыхивали часто, и каждая вспышка выхватывала из темноты профиль Лукаса — жёсткий, сосредоточенный, опасно спокойный.

— Ты в порядке? — спросил он наконец.

— Да, — соврала я. Я не знала — зачем.

— Хорошо. — Он оторвал руку от руля, взял сумку с переднего сиденья и бросил её назад. — Там одежда, еда, вода.

Я схватила её, насколько позволяли связанные руки, и почти разорвала молнию.

— Дезодорант. Косметика, — добавил он.

Косметика.

Какой-то нелепый холодок прошёл по позвоночнику. Слишком странно. Слишком… не к месту.

Я пересела глубже на сиденье, удерживаясь за ручку двери, когда машину подбрасывало на выбоинах. Снаружи гром расколол небо пополам.

— Куда мы едем? — выдохнула я, глядя на Лукаса через зеркало. Повязка на его глазу потемнела, пропитавшись дождём, и струйки стекавшего по ней чёрного, растворившегося в воде, напоминали растёкшуюся тушь. Или кровь.

— В аэропорт. Как было велено.

— Где Роман?

— Он ждет там.

— А сейчас он где? — Я ощущала, как вопрос рождается не из логики — из паники.

Лукас смотрел на дорогу, не моргнув.

— Застрял... кое где.

Слово упало в салон, как камень в воду.

Что-то во мне дернулось. Инстинкты — острые, звериные — проснулись и зашипели.

Молчание вытянулось, как струна. Пальцы мои немного онемели.

— Ты говорил с ним? — спросила я, и голос сорвался — слишком много отчаяния, слишком мало контроля.

— Да. Вчера.

— И он… в порядке? — выдавила я.

Лукас чуть нахмурился, и его единственный глаз на мгновение задержался в зеркале на моём отражении.

Мой пульс сорвался в галоп.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, задумчивым — будто он рассказывал сказку, которую давно выучил наизусть.

— Знаешь… мой отец всегда говорил, что кровь — самое важное. Что бы ни случилось, семья держится вместе. Всегда. Лояльность — не выбор, а долг. И предательство должно караться быстро.

Его челюсть резко сжалась. Машина подскочила на повороте, и я вцепилась в ручку, чувствуя, как побелели костяшки.

Он продолжил ровно, почти равнодушно:

— Мне было двенадцать, когда я понял это окончательно. Я наблюдал за ним. За тем, что он делал с женщинами, с девочками, с мальчиками. За тем, как они дрожали, когда он подходил. Это… захватывало. Я ходил смотреть тайком. Каждый день. Он предупреждал меня. Говорил держаться подальше.

В салоне стало так тихо, что я слышала, как по стеклу катятся отдельные капли.

— Но некоторые люди, — сказал Лукас, — просто не умеют слушаться. Он вырвал мне глаз утром двадцать второго марта. И это был урок. Урок, который я усвоил навсегда. Я больше никогда не смотрел. Я научился послушанию. И преданности.

Я почувствовала, как воздух перестал входить в лёгкие.

Лукас Руис — человек, которого я считала агентом, — обернулся к нам в зеркало и смотрел на меня взглядом, от которого холод становился осязаемым.

И я поняла:

Я рядом не с союзником.

Не с другом.

Не со спасителем.

А с сыном монстра, который стал монстром сам.

И мы были совершенно одни.

49

49

РОМАН

Где-то между мгновением, когда я узнал, что Ойсин Кассан — мой отец, Коннор — мой брат, когда увидел, как мою женщину вновь бросили в клетку, и когда собственная кровь потекла по моей коже ради неё, — именно там моя миссия рассыпалась в пепел. Каждый план, тщательно выстроенный годами, растворился, будто его смыло той же бурей, что ревела вокруг меня. Осталась только одна непоколебимая истина: я должен спасти Саманту. Всё остальное — дым. Всё остальное — ложь.

Я существовал от удара до удара сердца, движимый необузданной яростью, а не холодными расчётами, которые десятилетиями были моей сутью. Во мне не осталось выученного самообладания — только голая, хищная одержимость защитить то, что