Ее наемник - Маккини Аманда

камень. Я видела их движения неясно, будто мир дрожал, смещался и растворялся перед глазами. Но я знала — отчаянно, безумно, до боли — что мне нужно добраться до Романа, хоть как-то коснуться его, напомнить ему, что я здесь, что он должен держаться, что без него всё, что я пережила до этого, станет бессмысленным.

Но тело не слушалось. Стоять было невозможно. Мне пришлось тянуться вперёд руками, ползти по грязи, ощущая, как каждый камень впивается в кожу. Пульс отдавал удар за ударом в ушах, превращая каждый звук в низкую вибрацию, словно я слушала саму землю.

Я увидела, как тело Романа ударилось о дерево, услышала глухой звук, будто ломался ствол. С его подбородка капала кровь, но он продолжал подниматься, продолжал идти на удары, пока Коннор, неутомимый, бешеный, с перекошенным лицом, наступал на него, как зверь, которого нельзя остановить ни силой, ни страхом. Его крик — «Ты был моей кровью!» — расколол воздух, и мне стало страшно не за себя, а за то, что Роман может поверить хоть на мгновение, что кровь обязывает его жить или умереть рядом с этим человеком.

Роман промахнулся очередным ударом. Его ноги подгибались, тело дрогнуло, будто в нём гас свет, а Коннор бил снова и снова, с нарастающим безумием, как будто каждое его движение продлевало его собственное существование. Я попыталась подняться, но руки подломились, и я снова рухнула на землю, чувствуя, как грязь размазывается по ладоням.

Звук удара, тяжелого, финального, перебил всё. Роман пошатнулся и рухнул в густую растительность, скрывшись так резко, будто его поглотила сама ночь.

— Нет… — выдавила я хрипом, который едва был похож на человеческий голос.

Коннор повернулся ко мне. Его повязка сползла, и пустая, чёрная, шрамированная дыра на месте глаза смотрела прямо в меня, как бездонная яма. Его грудь ходила тяжело, губы блестели от крови, зуб отсутствовал, и это делало его улыбку почти мёртвой.

Он шёл ко мне, шатаясь, но каждый шаг был полон ярости, той самой, которая жила в нём вместо сердца. Я поползла назад, чувствуя липкую грязь под ладонями, понимая, что убежать мне не удастся, что моё тело больше не способно подчиняться моим желаниям.

— Ты не уйдёшь, — рыкнул он, бросаясь на меня, и его лицо стало маской чистого, необузданного безумия.

Я закричала, готовясь к тому, что всё закончится здесь, но в следующее мгновение туман позади него взорвался от силы, вырвавшейся наружу.

Роман вылетел из кустов, как хищник, который бросается на добычу. Его кулак врезался в голову Коннора так, что воздух вокруг дрогнул, и Коннор взлетел в воздух, словно его отбросило ударной волной.

Роман рухнул на колени рядом со мной и схватил меня за плечи так бережно, словно мог разрушить меня одним прикосновением. Его глаза, все в ужасе и кровоточащей нежности, обшаривали моё лицо, шею, грудь.

— Ты в порядке? Сэм, Боже, скажи, что ты жива…

Я смотрела на него, на кровь, что струилась по его коже, на страх, застилавший его взгляд, на то, как дрожат его руки, — и знала, что он едва держится. Я кивнула, пытаясь говорить, но слова застряли, словно горло всё ещё было в тисках.

Но его внимание сорвалось. Он увидел движение.

Коннор. Ползущий, окровавленный, уползающий в туман, как раненный зверь.

Роман отпустил меня так резко, будто забыл, что я существую. Я упала на землю, вновь ощутив горечь боли, но он этого уже не видел. Его мир сузился до одного человека — того, кого он ненавидел всей своей жгучей, разрывающей душу яростью.

Коннор добрался до машины. Рванул дверь. Впился рукой в руль. Нажал на газ.

Роман повернулся к грузовику — двери распахнуты, мотор работает, будто сама машина шептала ему, что это его путь, его долг, его последний узел.

И в эту секунду я увидела его лицо.

Лицо, которое не выражало больше ни страха за меня, ни нежности, ни боли.

Только жажду добить. Доконать. Стереть Коннора из мира.

Он не слышал моего стона. Он не видел моих протянутых рук. Я перестала быть центром его вселенной, перестала быть той, ради которой он дышал.

Его тьма позвала его за собой.

И мой мир рухнул так же быстро, как он когда-то вошёл в него.

Потому что я поняла:

для него больше ничего не существовало, кроме мести.

И эта мысль разорвала моё сердце гораздо сильнее, чем пальцы Коннора на моём горле.

53

РОМАН

Торнадо, рождённое из ненависти, боли, вины и той старой, глубоко въевшейся печали, которую я нес в себе столько лет, пронзило меня так яростно, что мне показалось, будто каждый нерв в моём теле полыхнул огнём, когда я наблюдал, как Коннор, задыхаясь, хромая, едва держась на ногах, вцепился в дверь своей машины и втянул себя внутрь, словно раненый зверь, который всё ещё надеется уползти обратно в свою тень. Я видел, как он терял равновесие, как его голова ударилась о стойку, как кровь стекала по его подбородку, и понимал, что он близок к тому, чтобы потерять сознание. Но кровь кипела во мне так сильно, что жажда преследовать его была сильнее любого рационального импульса.

Дверь его машины захлопнулась с глухим звуком, похожим на удар крышки гроба. Его силуэт, изломанный жестокостью, склонился вперёд над рулём, и в этот момент весь мой мир сузился до острого, выжженного одной мыслью пространства.

Вот он.

Мой момент.

Мой шанс стереть проклятую кровь, что связывала нас, как цепь; шанс уничтожить одного из самых жестоких торговцев людьми, которых знала эта земля; шанс вырвать сердце из наследия, что разрушило мою жизнь, мою мать, моего друга, моё собственное имя. Это был шанс убить брата — или того, кого судьба по какой-то чудовищной прихоти решила назвать моим братом — и переписать историю, которая преследовала меня с самого рождения.

Туман вокруг меня рассеялся, словно реагируя на мою ярость. Образ матери, прозрачный, как призрак, исчезающий между стволами деревьев, медленно всплыл перед глазами. Её голос, тёплый, тихий, пронизывающий, будто сотканный из печали и мудрости, проплыл сквозь шум ветра, сквозь мою собственную бешеную кровь.

«Месть никогда не будет ответом. Будь выше этого. Реши проблему».

Реши проблему.

Сколько раз она говорила эти слова.

Сколько раз я думал, что знаю, что это значит.

Но сейчас это звучало чуждо, мучительно, как просьба, которую я уже не мог исполнить — или не хотел. Я отвернулся