Ее наемник - Маккини Аманда

Сэм лежала на земле, сгорбленная, дрожащая, словно тело, едва удерживающее жизнь. Грязь размазана по её коже, туман обнимал её, как будто пытался забрать её себе. Её глаза — полузакрытые, затуманенные, огромные в своей слабости — смотрели прямо на меня. И в них было что-то такое, что начало разрывать мою ярость, словно пальцы, тихо и безжалостно раздвигающие швы.

И вдруг другой голос прорезал мою голову, такой яркий, такой живой, такой невыносимо настоящий, что я едва удержался от того, чтобы пошатнуться.

Не голос матери.

Голос Сэм.

«Должен быть момент, когда ты просто должен отпустить это, Роман. Отпусти всё».

Отпусти его.

Эти слова ударили меня сильнее любого удара. Они ломали мой гнев, пробивались сквозь слои боли, через которые я привык скрываться. Я перестал слышать, как колёса машины Коннора скрежетали по мокрой земле. Перестал чувствовать, как камни отлетали от его шин и били меня в лицо, оставляя солёный вкус крови на губах. Я даже не заметил, как туман вокруг меня задрожал от движения его машины.

Всё исчезло.

Кроме неё.

Сэм.

Её дыхание. Её боль. Её глаза, которые, несмотря ни на что, искали меня. Её страх, который вытягивал мою ярость наружу и превращал её в нечто иное — в невыносимую, прожигающую, разрушительную потребность защитить её не просто ценой крови.

Ценой всего себя.

В ту секунду я впервые в жизни почувствовал, как миссия — моя цель, моя ярость, моя священная месть — растворяется, как дым, оставляя после себя пустоту. Почувствовал, как всё, ради чего я жил, чем дышал, исчезает, как будто никогда не существовало.

И вместе с этим исчезновением осталась только она.

Сэм.

Её присутствие стало для меня откровением — болезненным, пугающим, всепоглощающим. Она стала центром тяжести, вокруг которого вращался мой расколотый, израненный мир. И в тот момент я понял, что если я сейчас брошу её ради мести, ради прошлого, ради тени прошлого — я уничтожу не только свою жизнь, но и ту единственную искру, что спасла меня.

И я не мог это сделать.

Вместе с ней — всё исчезло.

И всё началось заново.

54

СЭМ

Я почувствовала, как мир чуть заметно сместился, словно воздух вокруг нас на мгновение стал плотнее, тяжелее, когда Роман сделал свой выбор. Я прочла решение в тепле его взгляда, которое пробивалось сквозь грязь, кровь и усталость, и в том тревожном трепете, что вспыхнул у меня в животе, напоминая о том, что надежда всё еще способна жить среди хаоса. Он не бросил меня. Он никогда бы не смог.

«Я люблю тебя», — прошептала я с надрывом, чувствуя, как слёзы горячими, жгущими дорожками стекают по моим щекам, и не пытаясь их остановить, потому что именно в этот миг моё сердце, казалось, било только для него.

Его глаза наполнились слезами — редкая, непривычная слабость для мужчины, который изо дня в день носил на плечах собственные демоны. Он снова опустился на колени передо мной, будто признавая власть того чувства, которое мы ещё недавно сами боялись назвать, и заключил меня в объятия, такие крепкие и отчаянные, как будто я была его единственным остатком реальности.

«Черт возьми, детка… Прости меня…», — сказал он, и я услышала хрип дрожащего дыхания, заметила, как его взгляд цепляется за багровые следы когтей Коннора на моей шее, словно каждая царапина была нанесена не мне, а ему.

«Перестань», — выдохнула я, обеими ладонями обхватив его лицо, заставляя поднять глаза. Я смотрела на его побитое, окровавленное, потерянное лицо, пытаясь сказать ему без слов, что его выбор — не слабость, а спасение. Он отказался от своей миссии, от той одержимой мести, что годами была его смыслом, от всего, что составляло его путь, потому что выбрал меня — ту, которая никогда не просила этого, но которая отчаянно нуждалась в нём.

«Твоя мама гордится тобой», — прошептала я, чувствуя, как во мне поднимается нечто тёплое и болезненное одновременно.

Он медленно покачал головой, поднимая меня так осторожно, будто я была из стекла. Его руки уверенно держали меня, словно он был готов защищать меня от мира, от прошлого, от самого себя.

«Нет», — сказал он тихо, но в этом слове звучала странная, почти суровая нежность. — «Пока нет».

«Почему нет?» — я нахмурилась, не понимая.

Он посмотрел на меня так, будто в его груди только что разорвалась невидимая нить, удерживавшая его давно сломанное сердце. «Потому что сначала мы должны забрать детей».

Моё дыхание дрогнуло. «О, Роман…»

Я обняла его за шею, чувствуя, как по моему телу прокатилась волна энергии, смесь облегчения, страха и почти болезненного возбуждения от того, что он поставил жизнь выше смерти, даже когда речь шла о тех, кого мир уже давно перестал считать людьми. «Их уже увезли?»

«Нет. Я разместил людей в аэропорту и в порту. Если бы их вывезли — я бы уже знал».

«Тогда что мы делаем здесь, Роман? Чего ждём?»

Он глубоко выдохнул, словно хотел сохранить этот единственный миг между прошлым и бурей, которая ждала впереди. Он наклонился, поцеловал меня в нос — жест почти абсурдно нежный на фоне крови, грязи и смерти вокруг — и прошептал:

«Потому что мне нужна эта гребанная секунда».

Моя улыбка погасла, когда я вгляделась в его лицо, перепачканное грязью, рассечённое ударами. «Ты в порядке?»

Он кивнул без тени сомнения. «Да».

Я тихо выдохнула. «Как же вы дрались…»

Он слегка усмехнулся — но в этой усмешке было больше горечи, чем победы. «Он определённо мой брат».

Я рассмеялась, потому что иначе — я бы заплакала.

«Ну… в конце концов ты выиграл».

Но он ничего не ответил. Просто перенёс меня через разбитую грунтовку, словно не хотел даже одного лишнего удара ногой по земле, где я могла бы споткнуться или упасть. И в этот момент я поняла: он не победил. Не потому, что не смог — а потому что выбрал меня выше мести. И я впервые задумалась, не станет ли этот выбор рукой, которая однажды дотронется до его сердца слишком сильно, слишком больно.

«Откуда у тебя грузовик?» — спросила я, когда он усаживал меня в машину.

Он хмыкнул. «Божественное вмешательство».

Я приподняла бровь. «Ты хочешь сказать, что Бог подарил тебе грузовик?»

«Ну… что-то вроде».

«Тогда, может, Он ещё и превратит его в