Мое имя Морган - Софи Китч

Его настороженность несколько успокоила мои разыгравшиеся нервы.

– Проходите же, вам здесь рады.

Он вошел, но не приблизился ни к одному из кресел. Я направилась к двери и закрыла ее, стараясь сохранять самообладание.

– Хотите вина?

– Да, пожалуй, – согласился он, – если мне будет позволено налить его.

Для меня стало облегчением наблюдать за движениями Акколона: вот его длинные ноги преодолели расстояние до стола, вот он с присущей ему изысканностью наполнил доверху один кубок, затем другой и вручил его мне.

– За что мы пьем? – спросил он.

– За сердечность, – быстро сказала я.

– И за Тинтагель, – добавил он, – и возвращение его любимейшей дочери. À votre santé[18].

Я коснулась его кубка своим. Освежающий вкус вина на языке взбодрил, наполнил тело бодрящей легкостью.

– Хотя, конечно, – заметила я, – меня призвали в Тинтагель лишь на короткий срок.

Он немного помолчал, еще раз отпил из кубка. Мы по-прежнему не садились.

– Так вы вернулись не по своему желанию?

– Нет, по приказу. Как мне сказали, чтобы уладить какие-то формальности. Поскольку матушка довольна моими планами на будущее, мы с леди Элис вернемся в аббатство Святой Бригиды. Может быть, присядем?

Он кивнул, осушил свой кубок, поставил его обратно на поднос и отметил:

– Отличное вино, хоть и из Бенвика.

Мы сели по обе стороны столика между очагом и высоким окном, из которого лилось весеннее сияние. Я отставила свой кубок и посмотрела на Акколона, устроившегося в кресле для шитья с гнутой спинкой, которое совсем ему не подходило. Он положил ногу на ногу, нервно провел пятерней по волосам, и рукав рубашки задрался, обнажив край тугой муслиновой повязки, испачканной кровью.

– Вы поранились! – воскликнула я. – Что произошло?

– Да просто на соколятне побывал. Один из ястребов удрал и сидел на стропилах, и только моего роста хватило, чтобы дотянуться до него с лестницы. Это треклятое создание вцепилось мне в руку. – Он одернул рукав. – Там просто царапина.

– От клюва ястреба? Сильно сомневаюсь.

– Право слово, ничего страшного. – Он выпрямился в кресле и пристально посмотрел на меня. – Леди Морган, могу я узнать, почему вы пожелали меня увидеть?

– Хотела поблагодарить за любезное предложение сделать что-то для леди Элис. К счастью, ее здоровье теперь поправится без особого вмешательства. Ей нужно только отлежаться.

– У вас репутация прекрасной целительницы. – Его темные глаза долгий миг смотрели в мои. – Леди Элис сказала, что вы спасли ее от неминуемой смерти.

Я опустила взгляд, гадая, когда, во имя Господа, Элис умудрилась поделиться такими сведениями.

– Значит, нас уже двое, – тихо добавил он. – Спасенных вами.

– Я сделала бы то же самое для кого угодно, – солгала я, вперив взгляд в свой кубок. Капельки вина сбегали по серебру, словно слезы. – Должна сказать, сэр Акколон, я была удивлена, увидев вас здесь, учитывая ваше намерение уехать сразу после посвящения в рыцари.

– Да как-то так вышло, что я остался. – Он медленно наклонился вперед, скрестив на коленях руки. – В тот день, когда я стал рыцарем и принес обеты, я вышел на мыс и понял, что полюбил Корнуолл. Поэтому, когда сэр Бретель предложил мне стать рыцарем дома Тинтагеля, я решил согласиться.

– Несмотря на погоду?

– Несмотря на погоду. – Он мягко улыбнулся, уносясь мыслями куда-то в другое место. Возможно, в сезон бурь, когда приходится спасаться от дождя. Прошлое накрыло меня приливной волной: дни, которые мы вместе тайно проводили в церкви; его рассказы о детстве, о разрыве с отцом, о необходимости добиваться славы и успеха в далеких краях. И его воодушевляющее признание, что он будет скучать по мне, когда уедет, в ответ на мое собственное.

На какое-то время нам обоим стало чуть посвободнее, но тут Акколон спросил:

– А как для вас, миледи, прошли эти несколько лет? Я имел в виду… – он запнулся, – я знаю, что вы не выбирали этого… но… – Акколон стремительно вскочил с кресла, отчаянно тряся головой. – Простите! Поверить не могу, что допустил такую бестактность! Вы здесь уже больше недели, а я лишь сейчас… – Он снова посмотрел на меня, его глаза блестели стыдом. – Едва только увидев вас, я должен был обратиться к вам со словами раскаяния и попросить прощения.

Я застыла.

– Вам не за что просить прощения, я…

– Из-за меня вас отослали из дома! – воскликнул он. – И вы уехали, не сказав ни слова, чтобы обвинить меня или спасти себя. А я позволил вам… Я закончил обучение, допустил, чтобы сэр Бретель вручил мне шпоры, пока вы томились в заключении за совершенные мною грехи. Какое право я имел спрашивать, как ваши дела? Sacre dieu[19], да какой же я после этого рыцарь! – Он схватился рукой за голову и отвернулся. – Прошу простить, мне надо идти.

Я вспорхнула с кресла даже быстрее, чем он, и поймала его вторую, опущенную руку со словами:

– Не уходите.

Он опустил взгляд на мои горячие пальцы, вцепившиеся в тыльную сторону его ладони, потом вопросительно посмотрел на меня. Мы не стояли так близко друг к другу с момента того последнего объятия много лет назад, и мне следовало бы отодвинуться, но я не могла. Три морщинки появились меж его темных бровей – такие любимые, такие до боли знакомые.

– Я не просила вас уйти, – сказала я. – И не отпускала вас.

Не сводя с меня взгляда, Акколон пошевелил кистью, но мои пальцы крепко сжимали ее.

– Так отошлите, – проговорил он.

– Нет, только не так. Поступки, о которых вы упомянули, не были неправедными, и я замешана в том деле не меньше вашего. Однако ваше рыцарство не подлежит сомнению. Я хотела этого для вас. Вы заслуживаете шпор, уважения сэра Бретеля, вообще всего. Я ни за что на свете не хотела бы этому помешать и не выдала бы вас. – Я помолчала, гадая, сколько правды могу еще ему открыть. – И ни за что не изменила бы того, что было.

Какое-то светлое чувство озарило его лицо. Медленно, очень медленно, он повернул ладонь, и оказалось, что мы держимся за руки.

– Морган, – пробормотал он и постоял так еще мгновение, а потом осторожно высвободился.

Я отошла к окну и положила ладонь, все еще хранящую тепло Акколона, на прохладный каменный подоконник. Через оконный проем вилась лоза розы, и я насчитала на ней двадцать семь шипов, прежде чем он заговорил снова.

– Вы провели несколько лет в клетке, в заточении, ваш дух пожертвовали благочестию, потому что я поступил бесчестно, – услышала я. – Этого ничем не искупить.

Обернувшись, я поняла по его страдальческому лицу, что он верит в свои слова; его годами мучило обостренное чувство чести, терзало раскаяние за тот вечер, когда я отослала