Мое имя Морган - Софи Китч

– L’enfer[22], – беспомощно произнес он, одним быстрым движением взял в ладони мое лицо и прижал губы к моим губам в поцелуе, который я столько раз представляла себе – то под покровом ночи, сжимая в кулаке шахматную фигурку и поглаживая большим пальцем резную букву «А», то в тишине классной комнаты, водя пером по пергаменту, – в долгие часы, когда я считала мили, отделяющие нас друг от друга.

Я обвила руками его шею; он прервал поцелуй, чтобы набрать воздуху, и снова впился губами в мои губы, сильнее, голоднее, крепче, чем прежде; его руки блуждали по моей спине, притягивая меня ближе. Мои юбки всплыли, напитываясь водой, которая будто привязывала меня к Акколону, сплетя с ним, затягивая глубже в гавань его рук.

Через некоторое мы перестали целоваться, и Акколон улыбнулся, на свой особый манер изогнув верхнюю губу.

– Только посмотри на нас. Вечно в каком-то хаосе.

Трепет желания пробежал по моим конечностям. Я положила мокрую руку на его гладкую скулу.

– Мне все равно.

Он тут же крепче прижал меня к себе.

– Ты дрожишь. Надо выбираться отсюда.

Холодный ужас ворохнулся в моей груди. Если мы покинем этот зачарованный благословенный лесок, то что нас ждет? Будни в Тинтагеле во исполнение долга; его рыцарство и моя жизнь в монастыре Святой Бригиды. И будущее у каждого свое, существование врозь.

– Я бы лучше осталась, – призналась я.

– Морган, – сказал он, и, хотя это прозвучало с упреком, знакомая музыка моего имени в его устах успокаивала.

Акколон отпустил меня, подобрал отброшенный бурдюк, чтобы я сделала то, чего хотела изначально, и все стало, как было прежде.

Но когда я заткнула пробку и повернулась, чтобы идти к берегу, он обнял меня за талию, подхватил на руки и понес, а мои юбки русалочьим хвостом свисали вниз.

– Это совершенно излишне, – засмеялась я, – но все равно поцелуй меня.

Он подчинился, а потом я прижалась лицом к его шее, вдыхая запахи кожи и волос, теплые и свежие, как летний дождь. Акколон поставил меня на землю, но я не разжимала объятий, не желая его отпускать. Он медленно отвел мои руки, опустил вниз и прижал их к платью. Быть разделенной с ним теперь уже казалось мне противоестественным.

– Это было… неожиданно, – произнес он.

– Я хотела этого с тех пор, как увидела тебя в воротах аббатства, – призналась я. – Старалась гнать от себя эти мысли и вести себя соответственно, и все же хотела и хочу лишь одного – чтобы мы снова были вместе.

Акколон отступил назад, позволив холодному воздуху заструиться между нами. Жилы у него на шее напряглись, как будто от неожиданной физической боли, и за миг до того, как он заговорил, у меня тоже заболело глубоко за грудиной.

– Это невозможно, – сказал он. – Ты знаешь, что я прав.

Я знала, но больно было услышать это так скоро, в этом месте, когда жар его объятий еще горел на моей коже. Солнце скользнуло за скалу, унося остатки тепла, и теперь я ощущала лишь липнущий к телу мокрый корсаж и холод льнущих к дрожащим ногам юбок.

– Ты в самом деле замерзла. – Акколон снял с седла мой плащ и накинул его мне на плечи.

Я с печальным удовольствием наблюдала, как его проворные руки закалывают серебряную фибулу у моих ключиц, беспрерывно твердя себе, что он прав, что случившееся между нами недопустимо – это нужно принять, вернуться к тому, как все было утром, когда солнце только взошло.

Но мне было ясно, что на самом деле ничего не изменилось: ведь и сегодня утром, наблюдая восход солнца над бурным морем, я думала лишь об Акколоне. Как и всегда. Тот факт, что он меня поцеловал, по сути не изменил ничего; настоящая битва в моем сердце разыгралась давным-давно, и она выиграна. Или проиграна, в зависимости от того, каковы чувства моего рыцаря.

Акколон отпустил меня, отошел в сторону, надел сапоги и стал возиться с лошадьми. Прицепил бурдюк к седлу моей кобылы, подобрал мои сапоги и протянул мне. Я неохотно приняла их.

– Объясни, почему это невозможно. Давай притворимся, будто я не знаю.

– Просто таково положение вещей, – сказал он. – Когда мы были моложе, я, будучи глупцом, не обращал внимания на риск и жил иллюзиями. Думал, ничто не причинит нам вред, но теперь лучше понимаю, что к чему. Твоя мать и король никогда не позволят… – Я раскрыла рот, чтобы запротестовать, но он остановил меня движением руки. – А кроме того, вспомни, чему ты уже научилась. Твои способности, то, что ты сделала с моей раной, – это удивительно. Перед тобой большое будущее, шанс стать выдающейся целительницей, и ты заслуживаешь этого. – Он коснулся моего лица ладонью, по-прежнему теплой и ласковой, как будто пытался смягчить свои слова. – Аббатство – единственное место, где ты сможешь выполнить все, что тебе предначертано, и, если не сможешь вернуться туда из-за… слабости, которую мы питаем друг к другу, это станет величайшей потерей в твоей жизни.

Как же мне хотелось возразить ему! Сказать, что никакая это не слабость, что мы найдем выход, и самое лучшее, что может быть мне предначертано, – это быть с ним вместе, слиться в единое целое. Но, может, не стоит спорить? Может, он как раз прав? А это я действую под влиянием порыва, не принимая во внимание его чаяния и жизненные планы и сама забыв обещания, которые дала другим людям. В голове не осталось ни единой мысли, только жгучее желание снова к нему прикоснуться.

Я ничего не сказала, и Акколон принял это за согласие, поднял взгляд к небу, и в его глазах мелькнул блик умирающего дня. От сумеречной красоты его освещенного заходящим солнцем лица у меня так защемило в груди, что, казалось, эту боль мне не забыть никогда. Да мне и не хотелось, чтобы она проходила… Когда Акколон отвернулся, чтобы отвязать лошадей, я вдруг почувствовала острое, настойчивое желание досказать нечто, оставшееся недосказанным. Я протянула руку, но мои пальцы не коснулись его, и он ничего не заметил.

Глава 28

Вечером, перед тем как добраться наконец до комнаты Элис, я припрятала влажное платье в куче предназначенных для стирки вещей, посидела в исходящей паром ванне с ароматом лаванды, пока кости не размякли, и оделась в простое блио[23] из голубого льна. Волосы я собрала в свободный узел на затылке, перестав быть вольной корнуолльской нимфой, еще недавно пропадавшей в таинственной лощине.

Я перелила воду в украшенный филигранью серебряный кувшин и отнесла