Мое имя Морган - Софи Китч

могу говорить за него. То, что сегодня произошло… он назвал это невозможным. Порой он держится так отстраненно, и кажется, что это специально для того, чтобы заставить меня забыть. Как будто хочет, чтобы я его забыла. Но если он теряет бдительность, если позволяет проявиться тому, что живет внутри… – Я вздохнула так глубоко, что как будто стала пустая изнутри. – Я знаю, каково это – снова быть вместе. Словно я становлюсь цельной. Но все это безнадежно.

Элис печально посмотрела на меня; я наконец исчерпала ее мудрость.

– И что ты будешь делать? – спросила она.

В кои-то веки у меня не нашлось ответа на вопрос подруги.

День уже клонился к вечеру, когда я преодолела долгий путь к церкви и проскользнула в ее дверь. Вечерняя молитва завершилась, и в пустом нефе стоял многовековой покой, поколебать который не мог даже рев моря. Воздух хранил все тот же запах свечного воска и древнего камня; я закрыла глаза и глубоко вдохнула одиночество.

Да только я была не одна. Звук тихих шагов донесся со стороны алтаря, я широко распахнула глаза и увидела приближающуюся ко мне темную высокую фигуру, подсвеченную закатными лучами.

– Dieu! – Акколон замер как вкопанный, как человек, угодивший в ловушку. – Что вы тут делаете?

Я подходила все ближе, пока тени вокруг него не расступились. Горящие светильники бросали на него мягкий рассеянный свет, озаряя своим сиянием. А может, этот свет шел и от меня – ведь даже смотреть на него означало для меня ощущать себя сияющей, раскрывшейся. Гармоничной.

Я плавно обвела рукой все вокруг:

– Возможно, пришла помолиться?

Он улыбнулся с некоторым сомнением, наполовину забавляясь, наполовину сердясь, и от этого все мое тело обуял внезапный порыв любви, настолько сильный, что я, невзирая на все обстоятельства, неожиданно ощутила невозможность дальнейшего притворства.

– Тогда мне следует оставить вас в уединении, – сказал Акколон, двинувшись к выходу.

– Акколон, подожди.

Он остановился вполоборота ко мне, словно не собираясь особенно задерживаться.

– Я не планировала и не подстраивала ничего, – начала я. – Эта связь между нами, возникшая близость, лощина… Наши судьбы ведь были решены: я должна принять постриг, ты – покинуть эти берега.

Он вздохнул.

– Они по-прежнему решены. То, что произошло в лесу, достойно сожаления, но…

– Я не сожалею, – оборвала я. – Пусть нам потом и пришлось притворяться, я не сожалею, что поцеловала тебя. И никогда не буду сожалеть. Но благодаря этому я поняла, что…

Не желая раскрывать душу, глядя на его профиль, я потянула Акколона за руку, заставив повернуться лицом ко мне. Он сделал это с такой неохотой, что мне потребовалась вся моя храбрость, чтобы не отказаться от своего намерения, но я знала: он должен меня выслушать, иначе в будущем я стану упрекать себя в нечестности.

– Я по-прежнему люблю тебя, Акколон. Сейчас так же, как раньше. И даже сильнее.

Он не шелохнулся, лишь нахмурился, и я поняла: он понимает, что его молчание для меня мучительно, но слова, которые он может сказать, не могут не причинить мне боли.

– Значит, у тебя не так, – сделала вывод я. – Я об этом догадывалась. И была дурой, когда питала надежды.

– Вы не дура, – возразил Акколон, – и никогда ею не будете. – Он косился в сторону, избегая моего взгляда. – Что это значит?

– Ничего, – сказала я. – И ничего не меняет. Но если я могла бы уйти отсюда, зная, что ты чувствуешь то же, что и я, тогда…

А что тогда? Удовлетворило бы меня, если бы он признался мне в любви? Неужели его слов оказалось бы достаточно, чтобы оставаться счастливой до конца жизни?

– Неважно, – продолжила я. – Если ты чувствуешь то же, что я, тогда… просто тогда мы оба сказали бы правду, ты и я. Я не могу заставить тебя любить меня. – Я замолчала и затаила дыхание, ожидая возражений.

– Простите, – наконец сказал он, – я должен идти.

И он действительно ушел. Я вздохнула, отвернулась от его удаляющейся спины и неверными шагами побрела к нише с отцовским надгробием. Там, как всегда, горела свеча: кто-то неизвестный старательно исполнял тайный матушкин обет. Свеча была высокая, новенькая, с едва подтаявшим воском, и эта ее новизна ударила мне в грудь, будто стрела. Я бросилась через церковь к выходу и выскочила за дверь.

Бронзовая в свете солнца дорожка от церкви к замку оказалась пуста. Даже Акколон с его длинными ногами не мог за такое время преодолеть ее. Я спустилась с крыльца, посмотрела направо и заметила, как за церковной стеной скрывается человеческая фигура.

Акколон стоял со скрещенными на груди руками, лицом к морю на краю утеса. В лучах заходящего солнца небо над ним отливало золотом и мерцало первыми бледными звездочками. Я быстро подошла к нему, встала рядом и посмотрела вниз, на волны, гонимые ветром и приливом, – они являли собой наполовину хаос, наполовину гармонию. Говорят, это самое море принесло меня в мир живой, а я вытащила из него Акколона, спасши от смерти.

– Это ты зажигаешь свечу за упокой моего отца, – сказала я. – Все это время.

Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне, закусив зубами нижнюю губу, будто пойманный на лжи, которая еще даже не прозвучала.

– Да. Я вызвался перед отъездом отца Феликса.

– Но ты же даже к мессе не особо ходишь.

Акколон пожал плечами.

– Это не мешает мне зажигать свечу и молиться о душе павшего воина.

– Но почему? Ты даже не был знаком с отцом.

– Мне показалось… важным это делать.

Но он лгал, и я не знала, ударить его за это, упасть в его объятия или сделать и то и другое. Казалось, как бы я ни поступила, станет лишь еще больнее. Но все равно мне нужно было узнать.

– Ты все же любишь меня, – печально проговорила я. – Должен любить, иначе не скрывался бы. – Внутри полыхнула отвага отчаяния, и я добавила: – Признайте это или станьте ничтожеством, сэр Акколон Галльский: вы все еще любите меня, как я люблю вас.

Он вначале отвернулся, сжав челюсти, собравшись все отрицать, но потом его голос, низкий и сильный, гулко зазвучал в вечерней тиши.

– Значит, ты знаешь, – проговорил он. – Я люблю тебя и никогда не переставал любить. Я не мог думать ни о чем другом с тех пор, как ты вернулась. Нет, раньше – с тех самых пор, как увидел тебя в первый раз. – Он снова повернулся ко мне с отчаянным, жаждущим выражением лица, какого я не видела прежде. – Говоря по правде, Морган, я не могу вспомнить, когда не думал о тебе. Как будто ты – вся моя жизнь.

От пробежавшей по телу дрожи я чуть не обратилась в прах. Потом потянулась к нему,