Надежда для князя: переписать судьбу - Наталья Нежданова

Вот только всё равно страшно почему-то. Кому могла помешать тихая и скромная Лиза? Ох, маме об этом точно лучше не рассказывать!

А ведь и я... Где-то бродит Благовольский. Его до сих пор не арестовали. Вот зачем я о нём думаю опять? В конце концов, это он бояться должен, а не я!

Собираю и упаковываю всё необходимое. Опять спускаюсь. Заскочу к Ольге, потом за Машей.

Ольга выглядит бодро. Уже печатает первые заказы. Зовёт меня остаться на чай. Я сначала отнекиваюсь, но потом соглашаюсь.

— У тебя родных поблизости нет? — спрашиваю её.

— Можно считать, что так!

— Почему?

— Отец умер, а мать... Для неё я сама, можно сказать, умерла. Она прямо так и сказала, когда я из Луги уезжала.

— Так это же недалеко! — удивляюсь я. — Ты не пробовала с ней помириться?

— Смеёшься? — Ольга страдальчески кривит лицо. — Она — религиозная фанатичка!

Ой, беда! — соображаю я.

— Узнает, — она многозначительно кивает на свой живот, — и вовсе проклянёт!

— А братья, сёстры?

— Брат от скарлатины умер, когда я ещё в гимназии училась. Тётка замуж вышла и аж в Иркутск с мужем уехала. Он там по службе.

— Так она что, совсем одна осталась?

— Ей так лучше, поверь!

— Может, она передумала давно? Соскучилась? Переосмыслила? Ты бы ей написала хотя бы. Глядишь, приедет, поможет с ребёнком.

— Нет уж, лучше я как-нибудь сама. Как вспомню, так вздрогну! Особенно когда посты. Ни дня без скандала!

По-своему, она права, конечно. Я её понимаю. Бывают такие люди. Но всё-таки неправильно это.

— А где ты в Луге жила? — спрашиваю её.

Вот зачем я в это лезу, а? Ольга нехотя отвечает. Но мне понятно, где это. Потому что в родном мире мы часто гостили на даче у родных под самой Лугой.

— Красивые места! — говорю я.

Ольга ничего не отвечает.

Мы прощаемся и я иду за Машей. Прежде чем её забрать, приходится немного повоевать с Галей. Несмотря на то, что я её предупреждала о такой возможности, она вновь упёрлась, что девочка будет мешать «господам», как она выражается.

Но в конце концов я её уламываю. Счастливая Маша подхватывает узелок со своими вещами и радостно бежит впереди.

По дороге на дачу Закревских она крутит головой во все стороны. Никогда никуда не ездила. Только и видела, что пару окрестных улиц.

Я же думаю о том, что рассказала Ольга. Какое-то неправильное у них тут христианство. В родном мире я совсем к другому привыкла. Здесь же...

Опять вспоминается Благовольский и то, что он рассказывал о своём отце. Получается, родители сами толкают своих детей в объятия тех, кто хочет использовать их, как пешки для реализации своих тёмных амбиций!

Но ведь есть же и другое христианство. Светлое, радостное, полное милосердия и любви. Отец Иоанн тот же. Да и другие есть, кто не просто исполняет ритуалы, а вкладывает душу в служение людям. Нуждающимся, обездоленным, жаждущим утешения. Последние, кстати, далеко не всегда бедные.

Вот бы их как-то состыковать друг с другом! — соображаю я.

А ведь отец Иоанн может и материально помочь! — осеняет меня. — К нему со всей страны пожертвования стекаются. А он, бессребреник, всё раздаёт. И нуждающимся, и на разные благие дела. Вот только как с ним встретиться? Я же видела, что там творится...

С одной стороны, этот ажиотаж осаждающих знаменитого пастыря толп — дикость. С другой — значит, люди здесь не только на деньгах и комфорте зациклены, но и духовность ищут. Стремятся к служению высокому и светлому.

Вот только плохо тут с этим. Официоз эту жажду не особо удовлетворяет. В итоге думающие и ищущие смысл жизни кидаются к тому бездушному суррогату, что предлагают народовольцы.

Но ведь и без официальной поддержки ничего не выйдет. Ни сил, ни средств не хватит.

Нет, надо, конечно, и тут действовать. Делать всё, что в наших силах. Но ведь это, как совершенно правильно заметила Мария Балашова — капля в море.

И, главное, там, наверху — никто не хочет что-либо менять. Слишком сложно и дорого. Вот только если этого не сделать...

Как, ну как до них достучаться? Мне хочется плакать от собственного бессилия!

Глава 49

Конечно же, я не рассказываю маме про погибшую Лизу. Может, и не узнает. Мы ведь переедем в конце лета.

Сейчас же я радуюсь тому, что в кои-то веки вижу маму счастливой. Она много гуляет на свежем воздухе и музицирует. Даже с девочками Закревскими начала заниматься. Учит их петь и двигаться под музыку.

Маша на удивление легко вливается в компанию сестёр. Натали отдаёт ей несколько Любочкиных платьев, и теперь совершенно не понять по внешнему виду, что девочка — из другого социального слоя.

Я привыкла думать, что в дореволюционной Российской империи царили сословные предрассудки и высокомерие высших по отношению к низшим. Подобное встречается, конечно. Но не всегда и не везде! Такое чувство, что это, казалось бы, устоявшееся веками обыкновение разрушается прямо на глазах. И никакой революции, оказывается, не нужно.

И всё же я с горечью осознаю, что явно не справлюсь в одиночку с переписыванием истории. Потому что времени остаётся слишком мало. А у меня нет никаких рычагов влияния на ситуацию. И неизвестно ещё, как выйдет с естественно-научным и при этом христианским журналом князя Вяземского и с моим проектом христианского общества поддержки учёных и исследователей Вселенной. И хватит ли этого вообще, чтобы переломить ситуацию?

Я опять вспоминаю слова Балашовой про закосневшую и не желающую перемен Церковь и то, как коллега Бориса сетовал, что в стране «всё прогнило». А ведь правда, так оно и есть! И это, пожалуй, основная причина конфликта, всё сильнее раскалывающего общество.

Мне очень по душе христианская концепция, что зло не имеет своей сущности, или природы. Оно — всего лишь отсутствие добра. Подобно тому, как тьма — отсутствие света.

Зло — противоестественное искажение бытия. Своего рода паразит. А вредители и паразиты очень некомфортно чувствуют себя в здоровой