Отвар от токсикоза или яд для дракона - Аллу Сант

Лекаря я не хотел оставлять рядом, но и убить его прямо здесь — значило бы потерять любую возможность узнать, что он сделал с ними, какими зельями пользовался и сколько у нас осталось времени, прежде чем начнутся осложнения. Да и если честно, его смертб не могла быть простой и легкой, только не после того, что он сделал. Поэтому я велел Серому: — Отправь его в замок, связанного, пусть с ним поедут несколько проверенных ребят с магическими артефактами. Там, бросить его в магическую темницу и заодно начать приводить замок в порядок. Серый кивнул коротко и уже через минуту лекарь исчез в глубине леса, болтаясь на лошади, как мешок, в сопровождении нескольких всадников и я наконец смог сосредоточиться на главном.

Мы двинулись медленно, вчетвером, не торопясь, потому что каждая встряска могла стоить слишком дорого. Двое несли носилки, я шёл рядом, прижимая к груди ребёнка, укрытого тёплой тканью. Он был таким лёгким, что казалось, держу не человека, а дыхание — малое, ускользающее, готовое раствориться в первом утреннем ветре. Его крик давно стих, он только иногда вздрагивал, и это пугало больше, чем плач.

Я боялся дышать громко, чтобы не спугнуть этот хрупкий ритм жизни. Казалось, мир вокруг замер — ни птичьего крика, ни ветра, только осторожные шаги по влажной земле и мерное покачивание носилок. С каждой минутой я чувствовал, как детское тело становится холоднее, и тогда я решился. Осторожно, чтобы не навредить, я выпустил тонкий поток магии, почти невидимый, и направил его в ребёнка.

Я не знал, выдержит ли он. Магия драконов — слишком сильная, грубая, огненная, но выбора не было. Я постарался ослабить поток, оставить лишь тепло — ту искру, которая не жжёт, а греет. Она медленно стекала из ладоней, впитывалась в крошечное тело, и где-то в глубине я почувствовал слабый ответ — тихий, но живой, как лёгкое движение изнутри.

Это вселило надежду. Я продолжал идти, подстраивая дыхание под этот ритм: вдох — шаг, выдох — капелька силы.

Я не твоя мама сынок, я не знаю ласковых колыбельных и не умею качать младенцев на руках, но я отдам все и свою жизнь в том числе, чтобы ты выжил и был счастлив.

Иногда казалось, что поток слишком силён, и я прерывал его, чтобы не навредить, но потом снова начинал — медленно и осторожно.

Солнце уже поднималось, разгоняя остатки ночи. Свет пробивался сквозь листву, ложился на лицо Лидии, укрытой на носилках, и казалось, что она теперь не такая бледная. Может, мне просто хотелось в это верить, но я к этому и цеплялся — верой, как последним оружием.

Глава 27. Тепло, которое удерживает жизнь

Фарим Веллор

Я ввалился в таверну, и насмешка судьбы била по горлу — тот самый тёмный угол, где впервые увидел Лидию, вдруг стал местом, где решается её жизнь. Повитуха уже была тут, и это не могло не радовать. Она стояла в дверях, маленькая, сгорбленная фигура в запылённом плаще. Стоило ей только увидеть Лидию, как её лицо исказила гримаса гнева и ужаса. Она выругалась тихо, но приговор лекарю был однозначен — она отказывалась называть его иначе, чем «мясником».

Её голос был ровен и страшен одновременно, потому что сейчас я понимал, что сделал всё, что мог, и надеяться оставалось только на то, что я не совершил ошибки. — Положите ребёнка на стол, его надо осмотреть в первую очередь. Если он справится, то и у матери будет больше причин бороться за жизнь. А вам надо будет искать ему кормилицу, вместо того чтобы стоять у меня над душой и нервировать!

В её глазах не было сентиментальности; была железная логика и последовательность: ребёнок — источник проблемы и источник решения. Она не просила, она приказывала, и я отдал ей малыша, превозмогая свои инстинкты, отступил в сторону.

Она положила его на стол и распахнула одеяло. Её пальцы были твёрды, быстры и точны; она грела, гладила, шептала слова, которых я не знал, потому что весь мир сосредоточился на её руках. Младенец вздрагивал, и на моих глазах по его полупрозрачной коже побежали розовые линии — жизнь, слабая, как треснувшая струна, но всё ещё струна. Повитуха вскинула голову, бросила на меня взгляд, в котором было и сострадание, и обвинение.

— Он недоношен. Его магия опустошена, кто-то заставил её отдать. Нужна тёплая постель, осторожные подкормки и постоянное тепло. И совсем немного магии, но постоянно. Кто это сделал?

Я молчал. Все ответы были у лекаря, который сейчас мешком ехал в замок.

Повитуха тем временем осматривала ребёнка с такой концентрацией, словно читала страницы судьбы, и наконец вынесла свой приговор: — Если он сделает ещё один сильный вдох и не начнёт терять тепло — шанс есть. Мать пока держать в стазисе — пусть её тело отдохнёт. Нужна настойка из сушёной коры дуба и тёплое масло. Я сейчас закреплю нормально пуповину, и мы всё сделаем. Вам же надо будет снять рубашку и приложить его к своей коже. Я кивнул, и в этот момент весь мир сузился до одной единственной мысли — не дать моему сыну сгореть. Повитуха, не теряя ни секунды, кивнула мне на стол:

— Снимайте рубашку, господин, — её голос был хриплым, но уверенным. — Ему нужно тепло. Ваше. Сейчас это единственное, что может удержать его жизнь. Всем нм надо быть кому-то нужными.

Я послушно стянул с себя одежду, не чувствуя ни холода, ни стыда. Всё тело горело тревогой. Повитуха бережно подняла ребёнка, и когда она опустила его ко мне на грудь, я на мгновение забыл, как дышать.

Он был крошечным. Слишком крошечным. Тёплый комочек кожи, почти невесомый, трогательный, но живой. Его головка уместилась под моим подбородком, крохотные пальцы слабо шевельнулись, будто проверяя — действительно ли я рядом. Я почувствовал, как по телу прошёл лёгкий разряд — не от магии, а от чего-то намного более глубокого и первобытного. От ощущения, что держу не просто ребёнка, а часть самого себя, вырванную из моего тела и внезапно превратившуюся в отдельного человечка. Крохотного и беззащитного.

— Вот так, — сказала повитуха, поправляя одеяло. — Пусть слышит ваше сердце. Он должен понять, что его зов услышан