Жестокий наследник - Сиенна Кросс

В этом забытом богом городе есть только один человек, который не скажет мне простить и забыть. Только одна душа, которой я доверяю, может назвать чушью, когда увидит это. Пэдди Флаэрти.

И нет, этот маленький визит не имеет ничего общего с тем фактом, что я пытаюсь избегать Алессандро.

Или десятки его текстовых сообщений.

И голосовых сообщений.

Спускаясь по оживленным улицам к платформе метро, мои мысли блуждают между моим темным прошлым и безрадостным будущим. Я отказываюсь читать сообщения от Алессандро. Если я это сделаю, я знаю, что потеряю всякую решимость.

И если я буду предельно честна сама с собой, я знаю, что рано или поздно мне придется вернуться домой — я имею в виду его пентхаус.

Черт возьми, его квартира — это не мой дом! Почему я продолжаю его так называть?

Вероятно, по той же причине, по которой я продолжаю представлять, как губы Алессандро прижимаются к моим губам.

Метро с визгом подъезжает к станции, отбрасывая пряди ярко-рыжих волос мне на лицо. Поплотнее запахнув пальто, я протискиваюсь через раздвижные двери, сражаясь с парнем в костюме-тройке с дорогим портфелем и подростком с виолончелью, и опускаюсь на сиденье. По крайней мере, Шелли была достаточно мила, чтобы одолжить мне новый комплект одежды, так что мне не пришлось весь день разгуливать по улицам в этом скандальном платье.

Искать убежища в доме новоиспеченных неразлучников было большой ошибкой. Я качаю головой, изо всех сил пытаясь избавиться от тошнотворно сладких образов моей бывшей соседки по комнате и ее парня, целующихся на диване всю ночь. Диван, на котором мне приходилось спать.

Я имею в виду Иисус, Мария и Иосиф, я не против маленького ППЧ16, но это вышло из-под контроля.

Мой телефон снова жужжит в кармане пальто, и на этот раз я вытаскиваю его, просто чтобы убедиться, что это не Пэдди. Я смотрю на экран и тут же жалею об этом.

Алессандро: Пожалуйста, вернись домой, Рори. Ты нужна мне.

Я засовываю телефон обратно в карман пальто, но слишком поздно. Ущерб нанесен. Клубок нежеланных эмоций колотит меня в грудь, разрывая изнутри на части. Потому что, Боже, как бы я ни отказывалась это признавать, он мне тоже нужен.

Кажется, что секундой позже, в компании моих бурлящих мыслей, метро со скрежетом останавливается на станции "Нижний Ист-Сайд". Проделывая оставшийся путь до Дома престарелых Святого Креста, я мысленно ругаю себя за то, что не пришла раньше.

Пэдди Флаэрти — единственный пациент, с которым я все еще поддерживаю связь. За год он стал мне как семья. Как и у меня, у него нет других родственников здесь, на Манхэттене, и, по правде говоря, этот человек вызывал смех. Даже после своего жестокого прошлого. У его жены обнаружили болезнь Альцгеймера, и он был ее единственным опекуном. Однажды она оставила плиту включенной, и чуть не сгорел весь дом. Пэдди едва выжил. Его жене повезло меньше.

После быстрой регистрации на стойке регистрации, где я показываю свое удостоверения медсестры, я брожу по тихим коридорам прямо к палате Пэдди. Большинство жильцов еще спят, хотя я мельком замечаю некоторых в различных состояниях раздетости, когда прохожу мимо их комнат.

Запах антисептика и мятного чая встречает меня, когда я вхожу в крошечную, захламленную комнату Пэдди Флаэрти. Как всегда. То же самое, что было почти двенадцать месяцев назад, когда я впервые встретила старого капризного ублюдка, закутанного в марлю и проклинающего всех медсестер в ожоговом отделении.

— Эй, Пэдди, ты здесь? — Шепчу я, осматривая пустую комнату.

— Это ты, девочка? — Знакомый лай доносится из-за двери ванной.

— Это я, — кричу я, снимая пальто и захлопывая дверь каблуком. — Ты одет, или мне следует прикрыть глаза?

— Зависит от обстоятельств. Ты принесла печенье?

Я ухмыляюсь, вытаскивая пакет из кармана пальто. Я прекрасно знала, что без них мне не будут рады. — Конечно. И шоколадные тоже.

— Это моя девочка, — ворчит он.

Дверь ванной распахивается, и я зажмуриваюсь, прежде чем ощутить каждый дюйм его морщинистой, покрытой шрамами кожи.

— Пэдди! — Я кричу. — Ты же голый, как в тот день, когда вылез из объятий своей бедной матери, и в два раза более морщинистый!

Грубый смешок наполняет воздух, и я почти вижу эту озорную усмешку.

— Одевайтесь, мистер.

— Ладно, ладно.

Я закрываю глаза, кажется, на целую вечность, и жалею, что не предложила помочь ему одеться. Не то чтобы я не делала этого десятки раз раньше.

— Ладно, можешь открыть глаза. — Я иду на звук его хриплого голоса в гостиную, где он сидит в своем глубоком кресле, как король на потрепанном троне, с фланелевым одеялом на коленях, сложив на нем покрытые шрамами руки. Его кожа, как и у Алессандро, представляет собой лоскутное одеяло из трансплантатов и ожогов, местами блестящая, местами тугая. Но Пэдди этого не скрывает. Никогда не скрывал.

— Ты опоздала, — добавляет он, когда я протягиваю ему печенье и усаживаюсь на стул рядом с ним.

— Я рано, — возражаю я. — Тебе просто нравится каждый час притворяться, что ты умираешь.

— Отвали, — бормочет он, но в его словах нет никакого жара. В уголках его водянисто-голубых глаз появляются морщинки, когда он здоровой рукой открывает пакет. — Ты дерьмово выглядишь.

— Ну и дела, спасибо. — Я со вздохом откидываюсь назад. — Тяжелая неделя.

— Все еще играешь роль няньки у того итальянца с лицом, похожим на военную карту?

Я фыркаю. — Что-то вроде того.

Хотя я не навещала его с тех пор, как начала работать на Алессандро, я все еще поддерживала с ним связь. Так что он немного знает о том, что происходило в моей жизни.

Он жует печенье и смотрит на меня, крошки прилипли к его заросшему щетиной подбородку. — У тебя такой вид, девочка. Как будто весь чертов мир настроен против тебя.

— Такое ощущение, что так и есть.

Между нами повисает тишина, наполненная всем тем, что я не могу сказать, и всем тем, что он уже знает. Он знает все по крупицам, без лишних подробностей, которые могли бы навлечь на нас неприятности. Он не давит. Никогда этого не делает. Вот почему я прихожу сюда, потому что Пэдди может быть грубым и наполовину сгнившим от потери, но он слушает. И он понимает. Его жена Мойра зажгла спичку, которая изменила его жизнь.

С тех пор он был один.

Как я.

— Ты все еще моя семья, Пэдди? — Мягко спрашиваю я, в голосе слышатся нотки хрипоты. — Даже несмотря на то, что в