Танец нашего секрета - Алина Цебро

на визгливую ноту. — Она и так прожила дольше, чем должна была. Вы что, серьёзно отдадите свои жизни за неё? Тишина длится ровно секунду. Тягучую, густую секунду, в которой решается судьба каждого. — Да. — Абсолютно. — Ты дура? Три голоса — одновременно. Без колебаний. Без паузы на раздумье. Это не героизм, это констатация факта. Но папин тембр прорезает воздух иначе — грубее, тяжелее, с той особой хрипотцой человека, который не угрожает, а констатирует приговор. И от этого становится по-настоящему страшно всем вокруг. Даже ей. — Ты реально думаешь, что сейчас твоя возьмёт? — он делает ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Я щёлкну пальцами, и ты сдохнешь. Я больше не прикрываю тебя. Слышишь? Больше. Никогда. Зато до последнего вздоха буду защищать свою дочь. Последнее слово он произносит с такой тихой, непоколебимой нежностью, что у меня перехватывает горло. Слезы жгут глаза, но я не моргаю. Я знаю, что он любит меня. Но знать и чувствовать — разные вещи. Сейчас я чувствую это кожей, каждым нервом. — Она тебе не дочь! — взрывается мать. Голос её срывается в ультразвук, острый и надломленный. В нём уже не власть, не холодный расчёт, а паника загнанного зверя, который понимает, что капкан захлопнулся. Она кричит так, будто если достаточно громко повторять ему это, он скажет: «Ну ок». И уйдет с дороги, позволив ей закончить начатое. И вдруг я понимаю, что безумно устала. Вся эта игра, власть, мафия, вечные разборки... Я больше не хочу. Меня словно выжимают как лимон, ещё и трясут для верности, чтобы вышла каждая капля сил. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на машину, где сидит Лукас. Тонированное стекло скрывает его лицо … Но я чувствую, что он смотрит. Вдруг стекло бесшумно опускается. Парень не говорит ни слова, просто медленно поднимает руку и указывает на часы на запястье. Точно. У нас же нет времени. Скоро сюда прибудут копы. Так может, это ей и нужно? Умереть-то слишком просто. Ей нужно разрушить всё вокруг, значит и нам нужно потянуть время Я делаю глубокий вдох, воздух обжигает лёгкие.

— Ладно. Хочешь меня убить? — мой голос звучит удивительно ровно. — А потом что? Даже если я не вижу идеально её лицо из-за огромных скоплений мужчин, вставших между нами, я точно чувствую исходящую злобу. Она витает в воздухе, густая и липкая, непоколебимая. Палец на курке её пистолета белеет от напряжения.

Я киваю в сторону асфальта. Там, чуть поодаль, лежит девушка. Лицом вниз. В луже, которая уже начала темнеть и густеть. Больше она не встанет. Больше не задышит. — Видишь её? — спрашиваю. Голос чужой, плоский, будто не мой. — Она тоже хотела меня убить, верно? Забрать всё, что моё. Могла просто уйти. Жить как нормальный человек. Но Джули не справилась, не смогла отпустить, не смогла разбитое сердце пережить. Мама не моргает. Держит ствол ровно, но рука всё же ходит ходуном. Металл дрожит в её пальцах. Я вижу, как вздувается вена на её виске, как сбивчиво, рвано вырывается воздух из груди. Она загнана. Она уже не здесь, она в своём сломанном мире. — И где она теперь? — я делаю шаг. Просто шаг. Подошва ботинка скрипит по гравийной крошке. — Мёртвая. Лежит в грязи. Ты думаешь, у тебя получится иначе? В груди глухо стучит. Раньше мне казалось, что я пустая. Что боль — это всё, что у меня есть. Что я одна против всех. Холодная, одинокая льдина. Но сейчас я чувствую тепло за спиной. Смотрю на отца. Он стоит как монолит, готовый принять удар. На Райана — мышцы напряжены, взгляд жёсткий. На Элиота, который стоит, сцепив зубы, закрывая меня своим плечом. Знаю, что недалеко есть Лукас, который за меня умрёт и убьёт. А там, чуть дальше, самый крутой хакер в мире Блейн. — У меня есть кто-то, — говорю тише, и голос наконец обретает силу. — Отец. Человек, которого я люблю. Друзья. Мы прикрываем друг друга. А у тебя... Я не договариваю. Всё и так ясно. У неё только пистолет и пустота внутри, которая съедает её заживо. Виктория дергается. Лицо перекосило гримасой, похожей на плач и смех одновременно. Уголок рта дёргается. — Заткнись! — визжит она, и в этом визге нет ничего человеческого. Выстрел. Вспышка озаряет ночь ярче молнии. Запах серы и жжёного порошка мгновенно бьёт в нос, едкий, удушливый. Грохот такой, что закладывает уши, и на секунду мир глохнет. Я даже не понимаю, что произошло, пока не вижу кровь. Элиот стоит, прижав ладонь к плечу. Пуля прошла по касательной, вспорола кожу, но могла уйти глубже. Ткань на рубашке мгновенно набухает алым, ярким пятном, которое растекается на глазах. — Элиот! — крик вырывается из меня сам собой, рвёт горло. А я никогда раньше так не относилась к ситуации. Меня надрессировали, сейчас же всё иначе. Я стала человечнее. И Элиот… Пусть я его и не знаю, но хочу узнать. Мама смеётся. Звук выходит лающий, сухой. Она снова вскидывает пистолет, пальцы судорожно ищут курок. Зрачки у неё расширены до пределов, в них только чёрная бездна. Она хочет добить. Она уже не мать, она — механизм для убийства. Но тут всё срывается в хаос. Сирены взвыли совсем рядом, разрывая тишину на клочья. Свет маячков бьёт по глазам, слепит, выхватывая из темноты фигуры в форме. Синее, красное, синее, красное — всё мелькает, как в бреду. — Бросай! На землю! Руки! Крики, команды, топот тяжёлых ботинок. Вика оглядывается, как будто только сейчас поняла, где она. Паника вспыхивает в её глазах поздно. Пистолет выбивают резким, профессиональным ударом. Оружие звякает об асфальт. Её скручивают. Грубо, эффективно. Она не сопротивляется, только что-то бормочет, глядя в асфальт, туда, где лежит мёртвая Джули. Интересно… когда она успела её завербовать, навешать ей лапши на уши. Наручники щёлкают. Всё. Кончено. Воздух возвращается в лёгкие. Я делаю глубокий вдох, и он обжигает, как холодная вода. Плечи опускаются. Напряжение, которое держало меня месяцами, годами, уходит, оставляя после себя приятную, тягучую слабость. Я не одна. Они здесь. Они живы. Я подбегаю к Элиоту. Он бледный, но на ногах. Райан уже давит на рану, ткань быстро пропитывается красным. — Жить буду, — хрипит Элиот, когда я хватаю его за рукав. В глазах боль, но он улыбается. Криво, сквозь зубы. — Не бойся. Просто кожа. Я выдыхаю, ноги становятся ватными, но я держусь. Подхожу к отцу. Он стоит спиной к суете,