Танец нашего секрета - Алина Цебро

Она останавливается, и в уголках её губ играет улыбка, от которой у меня холодеет внутри.

— Кстати, у вас с ней удивительное совпадение. Она влюблена в того же человека, что и ты. Интересно, правда? Думаю, он сейчас где-то совсем рядом.

Виктория поднимает голос — не громко, но так, что он разносится по всему залу, проникая в каждый угол.

— Райан. Мальчик мой. Тебе давно пора выйти на танцпол. Хватит прятаться, слишком скучно так играть.

Дыши. Просто дыши, Лив. Ещё капля. Совсем чуть-чуть.

— Отдай мне её. И я уйду. Ты останешься при своём, я — при своём.

— Ну, мне слишком скучно. — Она растягивает слова, как тянут волосы на голове соперника перед тем, как дёрнуть и выдрать клок. — Я собиралась уничтожить всё, что тебе дорого. За то, что ты уничтожила всё, что было дорого мне.

Воздух между нами густеет.

— И что же тебе было дорого? — Голос выходит ровнее, чем я ожидала. — Крем для рук? Духи за полмиллиона? Подписка на Нетфликс?

— Мне был дорог твой отец, Оливия.

Слова падают тихо, почти нежно. Именно поэтому они бьют меня насквозь.

— А ты его у меня забрала. Заставила меня остаться с тем, кого я не люблю. Растратила мою жизнь по капле, год за годом. Убила того, кого я любила — а потом ещё и отобрала то, что принадлежало мне по праву. — Голос её ломается на последнем слове, но в глазах нет слёз. Только холод. — Я Вейн.

Прикрываю глаза.

Сглатываю.

Позволяю её словам осесть во мне и делаю вид, что они достигли цели.

— Раз уж отец у меня другой, это никак не делает меня не Вейн. Ты моя мать.

Она закатывает глаза. Подходит вплотную.

— Верно, милая. — Голос мягкий, почти нежный. — Но материнского инстинкта у меня никогда не было. Почему тебе можно быть главой, а мне нет? Меня всегда воспитывали быть подстилкой для своего мужа. А тебя сразу же стали воспитывать королевой.

Она выплёвывает это мне в лицо. Буквально. Несколько капель её жгучей, ядовитой смеси оседают на моей щеке, и я чувствую, как внутри что-то сжимается от брезгливости, от того, что это моя мать и вот к чему мы пришли. А ещё от того, что я теперь воняю её слюнями.

Показательно, медленно вытираю щёку тыльной стороной ладони. Смотрю на неё. Она улыбается.

Именно в этот момент из-за угла выходит Райан.

Значит, все документы уже в полиции.

Боже.

Я это сделала. Всё. Назад дороги нет, и воздух в комнате становится чуть другим.

— О, а вот и ты, солнышко.

Мама прикусывает губу. Медленно, с удовольствием осматривает его с ног до головы.

— А ты действительно стоишь того, чтобы всаживать себе в бок нож.

Райан даже не моргает, когда подходит ко мне и прижимается губами к виску. И естественно даже не смотрит на Викторию.

— Ты отдашь мне предателя?

Она смеётся. Громко, с запрокинутой головой, как будто ей сказали что-то невыносимо смешное. Раньше этот смех не резал меня так. Раньше в нём было что-то живое. А теперь я вижу просто ожившую куклу, разбитую и изуродованную. Но её мотивы мне непонятны до сих пор, по крайней мере их половина.

— А давай ты отдашь мне своего парня. А то тебе много: и муж, и парень.

Я смотрю на неё прямо, безэмоционально.

— Объясни нормально. Что тебя так сильно во мне задело. Помимо очевидной зависти.

Она резко выпрямляется. Смотрит на меня так, как смотрят на что-то брезгливое, случайно попавшееся под ноги. С отвращением, в котором, если приглядеться, живёт старая, незаживающая боль.

— Жила-была маленькая девочка Виктория, — начинает она, и голос её становится странно ровным, почти сказочным, почти мёртвым. — Влюбилась эта девочка в молодого парня. Но она была из непростой семьи, а он был самым обычным помощником её отца. Простым. Незначительным. Но девушка не давала ему прохода, и он ей... овладел. Мы встречались, милая, год. Целый год. Пока мой папочка не сказал, что я наконец-то буду передана мужу. Наконец-то. — Она делает паузу, и в этой паузе столько всего, что у меня перехватывает дыхание. Ей дико больно. — Представляешь? Я воспротивилась. Меня избили. Сильно. И как раз тогда я узнала, что беременна. Но к тому моменту моему возлюбленному пришлось бежать, потому что отец начал охоту. И нашёл. Меня быстро выдали замуж, зашив мне...

Она осекается. Морщится, как от физической боли. Я морщусь непроизвольно в ответ. Какой ужас.

— Это неважно, милая. Но факт таков. Ты попала в тот же капкан, что и я. Только к тебе изначально относились иначе. Твой псевдоотец не убил бы Райана, потому что ты своими зелёными глазищами перед ним бы посверкала — и встречались бы вы в своё удовольствие. А меня на корм рыбам пустили бы, если бы узнали, что ты нагуленная.

Я слушаю.

Не перебиваю.

Рука Райана лежит у меня на пояснице и незаметно её сжимает. Вдавливает вперёд. Понимаю, что, если бы не его поддержка, я бы уже давно сделала шаг назад. Потому что она права. Частично. В той части, которую больнее всего признавать.

— Ты права, — говорю я наконец. Без иронии, без яда, потому что мне правда жаль её. — Папа не убил бы Райана. Потому что я умею просить. Потому что меня любили иначе. Потому что мне позволяли быть собой.

И теперь я это поняла. Да, у меня не было детства, которое есть у всех детей. Но у меня была лучшая подруга, у меня были игры на детской площадке. У меня были книги, был телефон, были веселые дни. Я научилась ездить на машине раньше, чем пошла в школу.

И я всего этого хотела сама. Если бы я попросила не делать этого — папа бы не сделал. Но я желала этого. Я сама зашла в этот мир, открыв дверь с ноги. И теперь, если бы кто-то спросил готова ли я изменить это. Я бы ответила нет.

— Но ты стоишь передо мной и рассказываешь мне это как обвинение. Как будто я виновата в том, что меня любили. Как будто я должна была родиться в твоей клетке, чтобы заслужить твоё уважение.

Она открывает рот.

Я не даю ей говорить.

— Тебя предали. Тебя сломали. Тебя выдали замуж насильно. Это чудовищно. Это несправедливо. Ты заслуживала другой жизни.

Смотрю ей в глаза.

— Но ты выбрала