Вместе - Азура Хелиантус

Моё лицо тоже изменилось. Богиням не полагалось краситься, приветствовалась лишь «чистая» красота, и я никогда не чувствовала себя более раздетой. Мои ресницы были длинными, но больше не черными от туши; изумрудная зелень глаз резко контрастировала с бледностью кожи, а губы были розовыми, без всякой помады, которая могла бы подчеркнуть их полноту.

Вес никогда не был для меня мерилом красоты. И всё же я не могла смотреть на себя так, как смотрела на других. Никак не могла заставить себя поверить, что я красивая или чего-то стою.

Я не могла принять то, что я стала другой, что я больше не прежняя Арья. Мне казалось, что мир ушел вперед вместе со всеми изменениями, а я осталась где-то позади.

— Что ты делаешь?

Я увидела его в зеркале. Данталиан стоял позади меня с аккуратно сложенной одеждой в руках; на его лице читалась смесь раздражения и боли. Он положил вещи на раковину и подошёл, прижавшись грудью к моей спине, но так и не сводя с меня глаз через отражение.

Он обвил руками мою талию, положив ладони мне на живот. Большими пальцами он погладил покрасневшую кожу. — Я тебе не позволю.

— Не позволишь «что»? — прошептала я.

Он сурово посмотрел на меня. — Относиться к себе так, как ты не должна. Всю свою жизнь я только и делал, что учил других, как нужно с тобой обращаться. Я защищал тебя от тех, кто не проявлял к тебе заслуженного уважения… и я не позволю тебе самой делать то же самое.

У меня вырвался всхлип. — Я никогда не ненавидела себя так сильно, Данталиан. Никогда.

Он поцеловал меня в плечо. — А я всю жизнь только этим и занимался. Я потратил столько времени на ненависть к себе, прежде чем понял, что мне всё равно придется провести всю жизнь с самим собой. Я знаю, что значит ненавидеть себя, но я также знаю, что значит принять того, кто мы есть, и что мы не можем измениться. На каждый раз, когда ты будешь ненавидеть себя, Арья, я буду любить тебя за двоих, — прошептал он мне на ухо, сильнее сжимая объятия. — На каждый раз, когда ты увидишь себя некрасивой, я посмотрю на тебя дважды и в обоих случаях увижу красавицу — за себя и за тебя. Пока ты сама не сможешь это увидеть.

— Боже, как же, должно быть, изматывающе — любить меня. Ты уверен, что игра стоит свеч? У меня вырвался сдавленный смех, скорее отчаянный, чем веселый.

Он развернул меня к себе, стирая большими пальцами слезы, которые я не смогла сдержать. — Nec sine te, nec tecum vivere possum.

«Ни без тебя, ни с тобой жить не могу».

Я прижалась лбом к его лбу. — Что бы я делала без тебя?

— Ничего бы не делала.

— Как мило! — я рассмеялась от неожиданности.

Он покачал головой с улыбкой на губах. Затем целовал меня, пока у нас не кончился воздух. — Я имел в виду, что нет ни единого шанса, что я буду далеко от тебя. Я там, где ты. Всегда, помнишь?

Я смотрела на него повлажневшими глазами.

— Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia, — нежно прошептал он.

«Где ты будешь Гаем, там я буду Гайей».

ГЛАВА 21

Данталиан

15 марта было для меня самым обычным днём, пусть именно в этот день я и родился.

Я слишком со многими вещами распрощался за свою жизнь, чтобы радоваться тому, что стал на год старше. С каждым прожитым днем рождения мне казалось, что я лишь сильнее отдаляюсь от того, что потерял и чего никогда уже не верну.

В последние четыре года я ненавидел этот день сильнее, чем когда-либо.

Как и на каждом рассвете, я молча сидел за столом, стараясь не разбудить соседа по комнате, который всё ещё крепко спал.

С едва заметной улыбкой на губах я взял свой любимый блокнот и ручку и принялся писать. Я почти подошёл к концу истории, которую хотел рассказать, — к той части, где сердце исцеляется, а в воздухе разливается тепло счастливого финала. К слову, писать её было труднее всего.

Пока ручка плавно скользила по бумаге, а я растворялся в собственных словах, мне уже становилось легче.

Я не помнил ни одного момента в жизни, когда бы писательство не было на моей стороне. Оно всегда оставалось единственным, что не покидало меня, когда уходили все остальные. Даже в конце самых паршивых дней я точно знал: я могу вернуться к себе домой, где бы этот дом ни находился, сесть и писать, чтобы сбежать от реальности, которая мне жала.

Если мир причинял мне боль, это не было проблемой — пока я мог о ней писать.

— Господи, Данталиан… — заспанный голос Нивека отвлёк меня. Я повернулся и увидел, как он смотрит на настенные часы. — Шесть утра, чувак. Что ты там пишешь такого важного?

Я пожал плечами: — Так, мысли.

— Насчёт девчонки с длинными чёрными волосами, зелёными глазами, острым язычком и образцовой хитростью? — насмешливо поинтересовался он.

Я откинул голову и рассмеялся: — Поймал с поличным.

— Можно задать вопрос, Дан?

Я полностью развернулся к нему: — Конечно, — ответил я с любопытством.

— Вчера всё хорошо прошло, ну, когда вы ездили в горный коттедж?

— Лучше и быть не могло. Почему ты спрашиваешь?

Теперь пришла его очередь пожать плечами: — Ты кажешься напуганным. Если всё прошло хорошо и вы наконец-то счастливы, чего ты боишься?

— Не знаю, Нивек, — пробормотал я в ответ. — Но каждый раз, когда я был счастлив, жизнь что-то у меня отнимала и снова швыряла на самое дно бездны.

Он поднялся, потягиваясь, и начал одеваться: — Я тебя понимаю. Сам вечно чувствую себя как на лезвии бритвы, гадая, что придётся отдать взамен за всё то хорошее, что со мной происходит. Но потом до меня доходит, что я парюсь из-за того, что ещё даже не случилось, а это абсолютно тупо. Настоящее — оно сейчас, им и надо наслаждаться. А дальше? Дальше видно будет.

Я кивнул и вздохнул: — Ты прав.

— Пошли пожрём, давай. Раз уж я проснулся и потратил слишком много энергии своими извилинами, у меня в желудке совсем пусто!

Я понимающе усмехнулся, убирая блокнот на место и натягивая форменный пиджак: — Тут я с тобой согласен, подснежник.

Я прошёл мимо него и получил ощутимый удар по плечу, отчего искренне рассмеялся.

— Да хорош меня так звать!

Мы влились