Исцеляя босса - Оливия Хейл

быстро я потеряю зрение. Ни сколько именно потеряю. Сохраню ли способность отличать свет от темноты. Сохранится ли у меня туннельное зрение. Или буду слеп, как летучая мышь, до конца года.

Но он точно знает, что процесс ускоряется. О да. Он был в этом очень уверен.

— Вы заметили ухудшение ночного зрения?

— Да.

— Как обстоят дела с чтением в последнее время?

— Получается, если увеличить размер текста. И иметь очень яркий свет. Повысить контрастность.

— А печатный текст?

— Если он достаточно крупный, — сказал я.

Доктор Джонсон сделал то, что всегда делает. Заглянул в мои бесполезные глаза, сделал записи на компьютере, вернулся к глазам. Провел серию тестов. Все они уже подтвердили то, что мы оба знаем.

Я пошутил со старым добрым доктором.

— Знаете, — сказал я ему, пока он разглядывал увеличенную фотографию моего глаза. — Все мои худшие воспоминания связаны с вами.

Он рассмеялся, потому что ежедневно встречает таких, как я — несчастных ублюдков, которые теряют жизнь по кусочкам каждый день.

Я осушаю половину бокала. Слишком быстро. Все движется в никуда: и напиток, и мои глаза. У меня должно быть больше времени. Больше времени с Саммер. Больше времени, чтобы рассказать людям. Чтобы, черт возьми, приспособиться, как постоянно твердит доктор Джонсон.

Приспособиться. Как будто это возможно.

Саммер сегодня вечером с друзьями, и я рад этому. В основном. Завидую тоже, если честно. Я поднимаюсь с кресла и направляюсь в ванную рядом со спальней в поисках маленького белого флакона с таблетками. Обезболивающие. Благословенные приносящие облегчение. Они помогают от мигреней.

Я открываю завинчивающуюся крышку и высыпаю две таблетки на пустую ладонь. Смотрю на бокал со скотчем в правой руке.

Я знаю, что это плохая идея. Но часть моего мозга, которой это небезразлично, заперта. Я вижу ее, но не чувствую, и уж точно она не может до меня дотянуться.

Так что я глотаю таблетки и запиваю их алкоголем. Ставлю бокал на мраморную поверхность. Иду к своей кровати и растягиваюсь на постельном белье. Оно не пахнет Саммер, потому что она никогда не была здесь. Оно пахнет стиркой. Уборщица, должно быть, была здесь недавно. Запах чужой.

Будто я в отеле или съемном жилье.

Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Решаю проверить, сколько продержусь в темноте, прежде чем давящее ощущение в груди станет невыносимым.

Это не веселая игра, но это подготовка. И разве не этого хотел от меня доктор Джонсон? Приспособиться.

Посмотри на меня, пытающегося, док.

Я просыпаюсь в комнате, залитой резким, режущим светом. Шторы. Я не задернул шторы прошлой ночью.

Давящая хватка вокруг макушки ощущается, как стальные тиски. Алкоголь, вероятно. Его чудесные эффекты всегда краткосрочны.

Звонок в дверь, настойчиво повторяющийся, разносится по дому. Это то, что меня разбудило?

Саммер.

Я пригласил Саммер сегодня. Суббота. Я должен был показать ей свое жилье. Прогуляться по району.

Черт.

Я поднимаюсь с кровати и провожу рукой по волосам. Останавливаюсь в ванной, чтобы почистить зубы. По пути закрываю дверь в спальню.

Я не забыл. Но это было отодвинуто на задний план — слишком болезненно, чтобы касаться. Вместе с осознанием, что у меня осталось меньше времени с ней, чем я думал. Ускорение, ускорение, чертово ускорение.

Я подхожу к входной двери. Пытаюсь, но не получается сделать глубокий вдох, прежде чем открыть ее.

— Доброе утро, — говорит Саммер. Ее пшеничного цвета волны спадают вокруг лица, подпрыгивая, когда она поднимает бумажный пакет. — Я принесла нам бублики.

— Да. Отлично.

Ее улыбка уменьшается, глаза пристально изучают мои. Видят слишком много.

— Ты в порядке, Энтони?

— Да. Хочешь войти?

— Эм, да. Если можно?

— Конечно, — я открываю дверь шире, чтобы проиллюстрировать, насколько. Эйс — это вихрь виляющего хвоста и возбужденной собаки возле меня, тычется носом в мою ногу. Наклоняюсь и крепко похлопываю его в знак приветствия. — Хороший пес, — бормочу я и закрываю дверь за ними.

Саммер стоит посреди моей гостиной и осматривает все. Я чувствую, как у меня екает в животе, глядя на это место ее глазами.

Я отчетливо помню, как планировал прибраться вчера. Доктор Джонсон разрушил все эти планы. Его слова заманили меня обратно в темное место без выхода.

Я засовываю руки в карманы помятых брюк и наблюдаю, как она ходит по гостиной. Старый мраморный камин. Кожаные диваны. Коробка от еды на вынос на журнальном столике и наполовину пустая бутылка скотча. Здесь, по крайней мере, чисто — спасибо уборщицам. Но свидетельства моей жизни повсюду.

— Этот таунхаус старый, — говорит она.

Не то, что я ожидал.

Я прочищаю горло.

— Да. Конец девятнадцатого века, кажется.

— Ты живешь здесь долго?

— Да. Мои бабушка с дедушкой жили здесь какое-то время, когда я был ребенком. Мы часто навещали их. Они переехали в другое место некоторое время назад, и ни мои родители, ни брат не захотели это место, — я пожимаю плечами. Я разболтался. С головной болью и тьмой, нависшей надо мной как туча, фильтр исчез. — Мне всегда нравилась эта улица.

— Это прекрасный район Нью-Йорка. Очень тихий.

— Да.

— У тебя три этажа для себя?

— Да.

Она поворачивается, улыбаясь мне через всю комнату. Солнечный свет из окон золотит ее, загар на коже красиво контрастирует с желтым летним платьем.

— Не бывает одиноко?

Я прочищаю горло.

— Иногда, полагаю. Но мне нравится уединенность.

— В этом я уверена, — она пересекает комнату и тянется ко мне, ее руки обвиваются вокруг моей талии. — Ты уверен, что в порядке?

— Разве я так не выгляжу? — спрашиваю я. Беру прядь ее волос между пальцев.

— Нет, — говорит она. — Я здесь, чтобы выслушать, если захочешь поговорить.

Я выхожу из ее объятий и направляюсь на кухню. Поворачиваться к ней спиной больно, но вываливать правду — еще больнее. Внутри меня чувствуется наводнение, и шлюзы уже слабы.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Да, конечно.

Я открываю холодильник. Закрываю снова и надеюсь, что она не видела. Это жалко. Не помню, когда в последний раз ел что-то в этом месте, кроме еды на вынос. За последние две недели я провел больше времени у нее, чем у себя.

Ее дом. Хотел бы я, чтобы мы были там сейчас. Пицца и этот дурацкий торшер в виде слона, и Эйс, наблюдающий за нами с противоположного дивана.

— Вода подойдет? — спрашиваю я. Глупо, Энтони.

— Конечно, — раздается шорох, когда она садится за кухонный стол. — На улице прекрасная погода. Невероятно тепло, правда. Может, позже сходим в парк?

— Хорошая идея, — я подаю ей стакан воды.