Исцеляя босса - Оливия Хейл

— Перехитрил, — уныло говорит он. Наклоняется, чтобы поцеловать мою шею. — Тебе так же жарко, как мне?

— Да, — говорю я и закидываю ногу на его бедро. Это совсем не помогает нам остыть.

— Ненавижу город в такие дни, — бормочет он у меня на коже. — У тебя есть планы на эти выходные?

— Нет, не особо.

— Монток, — бормочет он.

— Монток, — шепчу в ответ.

Должно быть странно собирать вещи, пока он в квартире, или садиться в машину с водителем, которого он вызывает парой кликов на телефоне. Но это не так. Не тогда, когда он отпускает сухие комментарии о том, что я кладу, заставляя меня смеяться, или когда это он надевает поводок на Эйса и одобрительно цокает языком, когда моя собака идет рядом. Не тогда, когда мы прибываем в райский пляжный дом — место, которое он ненавидел за то, что оно символизировало.

— Милый дом, родной дом, — сухо говорит он.

Я прохожу мимо него на кухню. Ставлю пакет с продуктами, за которыми мы заехали, на стойку.

— Не думаешь ли ты, что есть способ все еще жить в Нью-Йорке? После?

— Не могу представить более смертельной ситуации, чем ходить слепым по городу, — говорит он. Я наблюдаю за его спиной, пока он направляется к двустворчатым дверям и открывает их на террасу. Океан вдали переливается синевой. Эйс вьется вокруг его ног, хвост виляет быстрее, чем я когда-либо видела, и Энтони наклоняется. Он слишком далеко, но, кажется, я разбираю слова: «Тебе здесь нравится, да, мальчик? Хороший пес.»

Я улыбаюсь, глядя на куриное филе, которое мы купили. Сердце будто удваивается в размере и одновременно сжимается.

— Я видела слепых людей в городе раньше, — говорю вместо этого. — В метро.

— С тростью, — отвечает он. Снимает пиджак и перекидывает его через спинку дивана. Тон его голоса ясно дает понять, что для него это не вариант. — Пошли. Я хочу прогуляться с тобой по пляжу.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Что?

— Нет, ничего. Я согласна. Просто удивлена, что это ты предлагаешь.

Он смотрит на меня долгий момент, но затем его губа изгибается.

— Да. Ну, думаю, часть твоей ерунды про «ловить день» перешла ко мне.

Я закрываю дверцу холодильника ногой.

— Тогда выжмем из этого дня все соки.

Он весь день не жалуется, несмотря на мой напор. Мы оба потные, когда возвращаемся с прогулки — собака на поводке, вся в песке.

— Бассейн, — говорю я, хватаясь за подол футболки. — Сейчас.

Энтони ухмыляется и тянется к своей. Здесь, под солнцем, он словно другой человек. Тот мужчина, которого я когда-то видела сидящим напротив меня в темноте, кажется в миллионе миль отсюда.

Но я знаю, что это не так. Он тоже здесь, когда думает, что я не вижу его. Потемневшие глаза и хмурый взгляд. Иногда — долгие взгляды, когда он уверен, что я не замечу.

Мне хочется, чтобы он делился со мной тем, что чувствует. Иметь такой диагноз — как дамоклов меч, нависший над будущим.

Сердце ноет. Мне хочется, чтобы он позволил мне сказать ему и это. Что он стоит того, чтобы остаться с ним. Бороться за него.

Но больше всего я хочу, чтобы он сам в это верил.

Энтони смотрит на меня из бассейна своими непостижимыми глазами, волосы прилипли к голове. Я не удивлюсь, если он знает, куда умчались мои мысли. Родители до сих пор подшучивают над моей неспособностью скрывать эмоции.

— Заходишь? — спрашивает он.

Я киваю, сбрасываю шорты и ныряю в его объятия.

Поздно вечером я достаю главный сюрприз — тот, что увидела в магазине и не смогла устоять. Как-то Энтони не заметил этого в очереди на кассе.

— Зефирки? — спрашивает он. — И… песочное печенье. Ты готовишь какой-то десерт?

— Сморы, — говорю я. — Мы делаем сморы. Как ты мог не догадаться?

Он переворачивает в руках шоколадный батончик.

— Ладно. Не думаю, что когда-либо пробовал.

— Скажи, пожалуйста, что ты шутишь.

— Хорошо. Я шучу.

— Ты не очень убедителен.

Он приподнимает бровь.

— Если для тебя это так важно, ты могла бы спросить об этом, когда создавала мой профиль для знакомств. Это была бы хорошая тема для разговора.

— Я бы и спросила, — ворчу я. — Если бы знала, что сама планирую встречаться с тобой.

Энтони смеется и тянется за одной из зефирок. Кладет ее в рот и жует.

— Они не такие уж и хорошие, — говорит он, произнося слова наполовину невнятно. Я смеюсь, толкая его.

— Они намного лучше, когда наполовину расплавленные и липкие.

— Угу. Уверена?

— На сто процентов. Неужели ты никогда их не пробовал?

Он пожимает плечами.

— Я никогда не ходил в походы. Но я доверяю тебе. Ты отличный повар.

Искренность в его голосе заставляет меня покраснеть. Я готовлю простые пасты и знаю невероятно сложный рецепт сморов. Но он абсолютно серьезен.

— Спасибо, — бормочу я. — Но, наверное, легко впечатлить парня, который в основном ест на вынос.

Его кривая улыбка возвращается. Он тянется мимо меня за подносом, и мы выходим на террасу.

— Не знаю, — говорит он. — Моя мама раньше много готовила.

— Раньше? — спрашиваю я.

— Все еще готовит, полагаю. Но я давно там не был, — говорит он, отодвигая для меня стул. Это такое старомодное, галантное движение, что я улыбаюсь, но Энтони выглядит погруженным в мысли.

Я зажигаю свечи. Накидываю плед на плечи и поджимаю под себя ноги. Солнце садится, и совсем скоро небо засияет звездами.

— У моих родителей каждое воскресенье без исключения семейный ужин, — продолжает он. — Они приглашают людей. Тетушек, дядюшек. Друзей семьи.

— Звучит мило.

— Да. Может быть.

— Когда ты был в последний раз?

Энтони смотрит на океан.

— Думаю, в канун Рождества.

Сейчас июль. Я сглатываю, глядя на зажженные свечи. Мои родители были бы разбиты, если бы я не хотела поддерживать с ними тесный контакт. Я бы тоже, если на то пошло.

— В любом случае, — говорит он, беря один из шампуров со сморами и переворачивая его в своих крупных руках. — Я полагаю, наше детство было довольно разным.

— Ты имеешь в виду, что мое не было лишено сморов?

Его губа дергается.

— Верно. Ты, наверное, сидела у костра каждый летний вечер со своими любящими родителями, в окружении стаи хорошо обученных собак, и жарила сморы.

— Ты описываешь это так идиллически.

— Разве не так? — бросает он вызов.

Я нанизываю зефир на шампур.

— Иногда так и было. Собаки, конечно, всегда были рядом.

— И твои друзья, — добавляет он. — Которых твои родители принимали, как своих собственных детей.