Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

башен и темнее остального утёса. Снаружи это выглядело как обрыв, поросший сухим кустарником. Ренн отодвинул железную решётку, спрятанную за плетями дикого боярышника, и открыл проход вниз — не широкий, не парадный, без факелов у входа. Просто каменные ступени, вытертые сотнями ног.

— Вы прячете академию в скале? — спросила Элина.

Ренн шёл первым с фонарём.

— Нет. Скала прячет академию сама. Мы только не спорим.

Сзади Мира сердито поправила сумку на плече.

— А ещё скала мокрая, скользкая и считает себя важнее лекарских рекомендаций. Если кто-нибудь упадёт, я оставлю его здесь для воспитания характера.

— Вы обещали ехать с нами молча, — сказал Ренн.

— Я обещала не спорить с решением идти. Молчать я не обещала.

Артарион шёл позади Элины.

Именно шёл — медленно, упрямо, с той прямой спиной, которая теперь казалась не силой, а способом скрыть, где болит. Мира пыталась оставить его в крепости. Сначала приказом. Потом угрозами. Потом перечислением всего, что может случиться с меткой, если он спустится в нижний путь.

Артарион выслушал.

Потом сказал:

— Академия не откроет нижний зал без меня.

Мира ответила:

— Тогда пусть сидит закрытым. Зал умнее некоторых князей.

Но в итоге пошла сама, не доверив лекарскую сумку никому.

Элина слышала шаги Артариона за спиной и каждый раз, когда они замедлялись, хотела обернуться. Не оборачивалась. Не потому, что ей было всё равно. Наоборот. Потому что слишком легко было снова поставить его боль в середину собственной дороги. А она дала себе слово: Пепельная академия нужна не для того, чтобы стать чьим-то лекарством.

Она шла туда за собой.

За силой, которая должна была перестать быть ответом на чужие раны.

За именами живых.

Ступени вывели их в низкий коридор, где стены были не сложены из камня, а вырублены прямо в породе. Вдоль стен тянулись узкие желоба с водой. Вода не журчала, не создавала уютного подземного пения — просто текла, выполняя старую работу: отводила влагу от помещений, которые давно решили жить там, где благородные дома не стали бы держать даже винный погреб.

На первом повороте Элина увидела надпись, вырезанную прямо в стене.

Не герб.

Не девиз.

Имена.

Десятки имён, разного размера, разными руками. Одни аккуратные, другие кривые. Где-то буквы царапали совсем детские пальцы. Где-то резец работал уверенно и глубоко. Среди имён были даты, маленькие рисунки, смешные пометки.

Ная. Бьёт первой.

Томас. Украл пирог и признался только после третьего куска.

Илана. Вернулась.

Гарт. Всё ещё ругается.

Мира. Не спорить до завтрака.

Элина остановилась.

— Это не список учеников, — сказала она.

— Нет, — ответил Ренн.

— Тогда что?

Он поднял фонарь выше.

— Стена тех, кто вышел.

— Из академии?

— Из прежнего приговора.

Элина провела пальцами рядом с камнем, не касаясь букв. После последних дней она уже не трогала следы без нужды. Но даже на расстоянии стена казалась тёплой — не магией, не живым откликом, а тем теплом, которое бывает у вещей, к которым часто подходят руками.

— Сюда записывают имя, когда человек сам решает, что больше не прячется, — сказал Артарион за её спиной.

Элина всё-таки обернулась.

Он стоял на ступеньку выше, одной рукой придерживаясь за каменную стену. В свете фонаря лицо было бледнее обычного, но взгляд оставался ясным.

— И ваше здесь есть? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Я пока не вышел.

Она не нашлась с ответом.

Мира буркнула:

— Зато драматично спускается по лестницам, будто каждая последняя.

— Мира, — сказал Артарион.

— Что? Я же молчу о твоём пульсе. Почти.

Ренн пошёл дальше, и коридор расширился.

Академия открылась внезапно.

Не залом, не двором, не площадью — целым подземным городком, вырубленным в чёрной скале. Несколько уровней, соединённых мостиками и лестницами. Окна без неба: вместо них в стенах горели круглые световые чаши, наполненные мягким янтарным сиянием. Внизу — большая площадка для тренировок, покрытая песком. Справа — ряды дверей с дощечками. Слева — длинная столовая, откуда тянуло супом, хлебом и луком. Выше — галерея с книгами, ещё выше — мастерские, где слышался стук, скрип и ругань.

Детей было много.

Не сотни, но достаточно, чтобы у Элины на миг перехватило дыхание. Маленькие, почти совсем малыши, держались ближе к старшим. Подростки сидели на перилах мостков, чистили оружие, спорили над раскрытыми тетрадями, таскали ящики, перебрасывались яблоком. Несколько взрослых наставников занимались с группами у стен. Где-то кто-то читал вслух. Где-то девочка с короткими волосами училась зашивать порванный рукав и ругалась на иглу так, будто та была личным врагом.

Никто не носил гербов.

Ни одного.

У некоторых на одежде оставались следы прежних домов: споротые нашивки, светлые прямоугольники на ткани, места, где когда-то были фамильные застёжки. Но поверх старого каждый носил что-то своё: красную нитку на рукаве, медный амулет, деревянную бусину, полоску ткани с именем.

Элина вдруг поняла, что смотрит не на школу.

На место, где людей собирали после того, как другие места объявили их лишними.

И здесь они шумели.

Громко.

Непозволительно.

Живо.

Первой их заметила Ная.

Та самая девочка, которая вчера требовала написать на дощечке “бьёт первой”. Она стояла на тренировочной площадке с посохом в руках и босыми ногами в песке. Увидев Артариона, она выпрямилась. Увидев Элину — нахмурилась.

— Это она? — спросила Ная.

Голос был звонкий и недоверчивый.

Мира вздохнула.

— Нет, это другая вычеркнутая с пепельным следом на ладони и привычкой спорить с драконами. У нас они по утрам партиями ходят.

Несколько подростков на мостике прыснули.

Ная не смутилась.

— Я спрашивала его.

Она кивнула на Артариона.

Артарион спустился на нижнюю площадку.

— Это Элина.

— Просто Элина?

Элина ответила сама:

— Просто Элина.

Ная подошла ближе. На вид ей было лет четырнадцать. Тёмная кожа, острые плечи, коса, перетянутая кожаным ремешком, глаза человека, который давно решил: если мир ударит первым, он пожалеет, что не ударил сильнее.

— Ты та, из-за которой Орден жёг имена?

Ренн сделал шаг, но Элина подняла руку.

— Орден жёг имена не из-за меня. Орден жёг имена, потому что умеет только отнимать.

— Хорошо ответила, — сказал кто-то с мостика.

— Тихо, — сказала Ная, не оборачиваясь. — А ты умеешь возвращать?

Элина посмотрела на её посох, на грязные босые ступни, на слишком крепко сжатую челюсть.

— Я учусь.

Ная скривилась.

— Все взрослые так говорят, когда ничего не умеют.

— Мне двадцать два.

— Для тех, кого вычеркнули в девять, это взрослая древность.

Мира негромко сказала:

— Ная.

Девочка тут же замолчала, но взгляд не опустила.

Элина почему-то не разозлилась. Ей даже стало легче. После дворца, где оскорбления заворачивали в шёлк, прямое недоверие Наи казалось почти