Реквием - Аделин Хамфрис

Рэйф смотрит на меня. — Он спрашивал о тебе раньше.

Я сглатываю, заземляясь так, как училась. Вдох. Выдох. — Хорошо, — мягко говорю я.

Взгляд Рэйфа скользит ко мне. — Тебе не нужно торопиться.

Я выдыхаю воздух, который почти становится смехом. Потому что правда в том, что здесь нет никакой спешки. Уже нет. Это накапливалось тысячами невидимых способов с того момента, как он посмотрел на меня так, будто хотел убить, и почти сделал это.

— Я не тороплюсь, — говорю я.

Моя рука поднимается к ручке, затем задерживается достаточно долго, чтобы почувствовать, как сердце бьётся о рёбра.

Позади меня Майк шевелится. — Будь осторожна, Эм. Мы будем здесь.

Я киваю. — Если я понадоблюсь, я подниму руки.

Хизер вздыхает, а Рэйф не двигается вообще.

Я делаю ещё один глубокий вдох, открываю дверь и вхожу.

Джуд сидит на стуле, руки связаны за спиной, расположен так, чтобы он был ограничен без боли. Он выбрал это, чтобы защитить меня. Его волосы всё ещё кажутся влажными после душа. На нём только джинсы и свободная чёрная рубашка, которая идеально сидит на его фигуре.

Мой пульс мгновенно учащается при виде красоты в нём, которая никогда не уходила. Если что, она стала острее, закалённая годами трудной жизни.

Его голова поднимается в тот момент, когда я вхожу, и наши глаза встречаются сразу. Это ударяет по мне так сильно, что я почти перестаю идти. Потому что это не избегание. Это не та вспышка паники, к которой я готовилась. Это прямое.

Моё горло сжимается от осознания того, что он готов так же, как и я.

— Эмма, — говорит он, голос хриплый.

Я дарю маленькую улыбку. — Привет, — выдавливаю я.

Его челюсть сжимается. — Подойди ближе, — говорит он.

На мгновение я колеблюсь. Он в ограничениях и не может причинить мне боль. Я буду в порядке. Я просто надеюсь, что он тоже будет. Я останавливаюсь прямо перед ним, достаточно близко, чтобы видеть напряжение в его плечах и то, как изменилось его дыхание.

Его глаза опускаются, затем снова поднимаются, будто он проверяет свои пределы, прежде чем заговорить. — Сядь со мной, — говорит он. — Ко мне на колени.

Мой пульс сбивается. Я снова смотрю на его руки, связанные за спиной.

Он замечает. — Поэтому я попросил их сделать это, — тихо добавляет он, почти будто пытается успокоить нас обоих одновременно. — Чтобы я не мог причинить тебе боль.

Пауза.

Затем тише: — Ты в безопасности.

Слова ломают меня совсем чуть-чуть, потому что я знаю, сколько ему стоит их произносить. Он всегда был моим безопасным местом, когда я боролась с тревогой. Знание того, что он теперь угроза для меня, должно убивать его изнутри.

Я киваю раз. — Хорошо, — шепчу я.

Осторожно я опускаюсь к нему на колени. Как только я это делаю, всё его тело напрягается. Это не похоже на панику или гнев, скорее на сдержанность. Его голова слегка опускается, глаза на мгновение отрываются от моих. Он заземляется где-то в другом месте, чтобы не потерять контроль. Я видела такое у своих пациентов.

Мои руки легко ложатся на его плечи, сначала неуверенно, затем успокаиваются, когда он не отстраняется.

Он выдыхает через нос. Медленно и контролируемо.

— Ты в порядке, — мягко говорю я.

Его горло двигается, будто он проглатывает что-то. — Не… не двигайся слишком быстро, — бормочет он.

— Не буду.

Это, кажется, немного успокаивает его. Он наконец снова смотрит на меня, но ещё не полностью в глаза. Он приближается к ним поэтапно, будто слишком много сразу всё ещё может сделать с ним что-то, когда я так близко.

— Говори, — говорит он. — Скажи мне что-нибудь хорошее.

Моё сердце сжимается. — Что-нибудь хорошее?

Он кивает раз. — То, за что я могу держаться, пока я это делаю.

На секунду я просто смотрю на него. На усилия. На то, как он сидит здесь, выбирая это, даже когда всё внутри него всё ещё скреплено остатками жестокого обусловливания. И я позволяю себе перестать быть осторожной так, как была осторожна дни. Я позволяю себе просто… быть с ним. Так, как я была бы, если бы мы просто сидели вместе, как будто ничего этого не случилось.

— Хорошо, — тихо говорю я. — У меня есть воспоминание о тебе…

Его взгляд слегка поднимается, и это обнадёживает.

Я слабо улыбаюсь. — Ванесса пыталась помочь тебе приготовить для меня в первый раз. Ты помнил, что моя любимая еда в то время были острые крылышки и картошка фри, — тихо хихикаю я от абсурдности этого. — Но когда я вошла, Ванесса опрыскивала плиту и тебя огнетушителем.

Звук вырывается из него, немного похожий на забавный смешок. — Этого никогда не было, — сразу говорит он, но в его голосе теперь что-то расслабляется.

— Это абсолютно было. Ты просто справляешься с отрицанием.

— Я не…

— Ты включил дымовую сигнализацию, потому что забыл, что заливать масляный огонь водой — ужасная идея. Твоя мама бегала как курица с отрубленной головой, когда поняла, что происходит. А твой папа? Он просто стоял и смеялся. А затем Ванесса обвинила его в том, что он худший человек в кризисной ситуации.

Его губы дёргаются. Это маленькое движение, но моя грудь разрывается при виде его.

— Вот ты где, — шепчу я.

Его глаза наконец полностью поднимаются к моим. И на мгновение комната снова сужается. Но на этот раз это чувствуется как… мир. — Это была вина Ванессы, — мягко говорит он.

— Нет.

Пауза. Затем, неожиданно, он издаёт тихий смех. Немного сломанный, будто он не привык больше существовать, но он здесь. И я чувствую это как сдвиг гравитации. Его плечи опускаются, дыхание выравнивается. Его глаза остаются на мне дольше, чем раньше, проверяя, учась, удерживая.

И когда тишина снова опускается, его взгляд скользит, совсем ненадолго, к моему рту. Это так тонко, что я почти думаю, что мне показалось. Но нет. Потому что я чувствую это внутри себя тоже. Что-то нарастает, и я не думаю. Я просто двигаюсь. Я наклоняю голову вниз, достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если нужно, но никто из нас не делает ничего, кроме как остаётся на месте, пока я сокращаю расстояние между нами.

Мои губы касаются его мягко, неуверенно, будто ни один из нас до конца не верит, что это сработает. Его дыхание сразу сбивается о мои губы, и я чувствую его сдержанность, потому что он держит себя