Анархия - Мари Маккей

Она наклонила голову ко мне, когда я отстранился. Все еще крепко зажмурившись, она покачала головой.

— Твое желание — для меня закон, — выдохнул я, разрывая наш поцелуй. Она нахмурилась, наклонив голову, хотя все еще не решалась открыть глаза.

Я развернул нас обоих, поднял ее и усадил на стол, а затем отступил на шаг.

Я приблизился к толпе, ухватившись за прутья клетки и прижавшись к ним лбом, вглядываясь в то, что было по большей части темнотой.

— Я не прикоснусь к ней, пока этот ублюдок не выйдет.

Раздалась пара недовольных стонов, но затем я услышал шорох.

— Возьми своих исполнителей под контроль, Доминик, — сказал кто-то.

Послышалось несколько смешков, а затем Доминик подошел к клетке. Он крутанул лезвие в кулаке, прижав его острие к моему подбородку сквозь прутья. Между его губами вился дым, а на лице играла кривая ухмылка.

— Отказываешься выступать, Син?

— Похоже на то, — я наклонил голову, позволяя краю лезвия слегка разрезать кожу на моей челюсти. Боль послала заряд адреналина по моим венам — всплеск той ярости, которую я чувствовал с того момента, как услышал этот голос. — Она хочет, чтобы он ушел, и она получает то, что хочет.

Это был риск, но он того стоил, и я знал, что это самое уникальное шоу, которое они когда-либо проводили. Я никак не мог не воспользоваться этим.

Редгрейв долго рассматривал меня, его взгляд скользнул по ножу, а затем по убежденности в моих глазах.

— Моя омега. Мое шоу. Мой гребаный темп.

Доминик усмехнулся, развернулся и махнул кому-то в толпе. Я прислонился лбом к прутьям, ожидая, пока разъяренного придурка не выволокут вон.

Я оглянулся назад. Кресцент вцепилась в край стола, крепко зажмурив глаза.

— Кто-нибудь еще хочет рассказать мне, как трахать мою омегу?

Раздалось несколько смешков, но никто ничего не сказал.

Я отпустил прутья и вернулся к ней.

Наконец, красивый золотистый глаз блеснул сквозь приоткрытые ресницы, когда она посмотрела на меня снизу вверх. Этот цвет был прекрасным и таким ярким в этом темном, проклятом месте.

Я мечтал о них, как о маленьких фонариках во тьме, каждую ночь с тех пор, как мы ее нашли.

— Ты моя, маленький светлячок, — сказал я ей; идеальное имя наконец слетело с моего языка. — И это принадлежит нам, а не им.

Я отодвинул ее дальше по столу, прежде чем запрыгнуть следом за ней. Затем я уложил ее на спину, обхватив ладонью заднюю часть ее шеи, пока белоснежные волосы рассыпались вокруг нее, почти светясь в белых лучах ламп. Ее грудь тяжело вздымалась, когда я прижал ее к столу, заключая в ловушку.

— Все, что тебе нужно делать, это лежать вот так и позволить мне позаботиться о тебе, — прошептал я. Она кивнула, и я снова почувствовал, как волна облегчения прорывается сквозь ее нервозность через связь.

Я потянулся вниз к кружеву, просунув палец под него и накрывая ее жар. Я услышал, как у нее перехватило дыхание, голова немного дернулась, словно она не была уверена, чего ожидать.

— Ты вся мокрая, — ее бледные щеки залились пунцовым румянцем. Мне нравился контраст ее необычайно светлой кожи и алого румянца, пятнами проступающего на ее коже и выдающего ее волнение. Она не была похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо видел, с волосами цвета лунного света, под стать даже ее ресницам и бровям. Но мы были странной стаей: одичавшие альфы, омега с малиновыми глазами, провидец… она идеально подходила нам.

Мне.

Она издала тихий вздох, когда я погрузил в нее палец.

— Син, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы.

— Да, светлячок? — спросил я.

При этом имени я почувствовал от нее легкую вспышку тепла в связи.

— Еще, — прошептала она.

Я ухмыльнулся, ускоряясь, скользя в нее вторым пальцем и прорабатывая ее до самой глубины.

— Видишь, детка, ты точно знаешь, что делать.

Теперь, когда мы были здесь, я уже не был так взбешен. Не так, как чувствовал себя, когда Доминик затащил нас сюда.

Ее пальцы сплетались с моими волосами, впиваясь в них, пока я вводил пальцы в ее киску, и это не было ложью.

Это было нашим.

Она была моей омегой, и я чувствовал себя так, словно предъявлял эти права перед всей «Анархией» так, что они никогда этого не забудут.

Желание было настолько сильным, что казалось, будто оно поглощает меня, но такое иногда случалось. Я горел инстинктами, которые на практике никогда не мог понять. Я родился омегой, без возможности следовать своей природе вне выступлений в клетках. Казалось, я навсегда останусь в уязвимом положении, без возможности защитить себя — или ее, — если хоть одна из многочисленных паутин контроля порвется.

И все же эта собственническая одержимость душила меня; я чувствовал ее с ней так же, как и со своей стаей.

Несоответствующая той реальности, что была мне дана.

Но это желание заявить права — теперь оно было другим. На этот раз клетка была заявлением прав — а не средством защиты, которую я не мог предложить никаким иным способом.

Я смотрел, как она дрожит.

— Вот так, Маленький Светлячок, кончи для меня.

Скулеж эхом разнесся по комнате, когда мой большой палец нашел ее клитор, и она достигла пика оргазма под моими прикосновениями — даже без необходимости в команде темной связи.

Эта клетка не запирала нас внутри; она не впускала их, пока я заботился о том, чтобы все они знали, кому она принадлежит.

Глава 24

КРЕСЦЕНТ

Син не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречала.

Ни на альф, в которых я влюблялась, ни на омег из Монастыря, ни даже на тех, кто рыскал по этим коридорам.

После того как я отошла от первого оргазма, все изменилось.

Его права на меня были абсолютными — моя пара. И почему-то здесь, с ним, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо. Он не мог использовать власть темной связи надо мной, как мои альфы, но я не могла не слушать то, что он мне говорил.

Было легче, в темноте и под звук его голоса, игнорировать запахи в комнате — глаза, которые, как я знала, были прикованы к нам. Я испытала редкий всплеск благодарности за свое ужасное зрение — даже когда я случайно бросала взгляд в их сторону, я мало что могла разглядеть.

Но на меня заявляли права перед целой толпой альф.

Показывали им, кому я принадлежу —