Анархия - Мари Маккей

был одержим ею — больше, чем следовало бы, — поэтому подмечал каждый ее жест. Думаю, то, что происходило с ее зрачками, легкое подрагивание из стороны в сторону, случалось, когда она нервничала или была в напряжении. Но к концу нашего выступления это прошло, словно она забыла обо всем остальном.

Сейчас, когда она смотрела на меня, ее зрачки были совершенно неподвижны, хотя и слегка косили от усталости.

Она была так чертовски красива, и казалась такой… гордой собой.

Не та реакция, которую я ожидал после того, что мы только что сделали. Но в Кресцент было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

— Я знаю, что Вандл — провидец, так что темная связь безопасна, но у меня все равно такое чувство, будто я делаю что-то не так?

— Почему? — спросил я. Я всегда это от нее чувствовал. Даже когда она была счастлива. Это был постоянный фоновый гул вины. Стыда. Думаю, она настолько к нему привыкла, что могла даже не осознавать его присутствия.

— Я не знаю. Я не думала, что у меня когда-нибудь будет стая, которая так обо мне заботится. Я не сделала ничего, чтобы это заслужить.

— Мне бы хотелось, чтобы ты не видела мир таким, Светлячок, — пробормотал я. — Твое место здесь, с нами.

Она долго смотрела на меня, и в этих прекрасных золотистых глазах читалась тоска, словно она хотела протянуть руки, собрать мои слова и спрятать их в свое сердце, чтобы согреться.

Я провел пальцами по ее щеке.

— Ты мне веришь?

— Я не уверена… — Она нахмурилась, отводя взгляд в сторону. — Знаешь, даже до того, как я стала золотой стаей… Я всегда была другой.

— Почему ты выбрала золотые глаза?

— Я не выбирала. — Она покачала головой. — Нет, нет. Мои родители были… они не были хорошими людьми, они были предателями. Т-террористами. Они не верили, что омеги должны получать инъекцию, поэтому прятали меня дома, пока нас не раскрыли. Вот как я оказалась в Монастыре. Что, конечно же, хорошо… — добавила она. — Они говорили, что иначе я бы никогда не узнала свое место.

Я нахмурился.

— С тобой все в порядке, светлячок. Остальные одержимы тобой. Прошло всего несколько дней, а я не могу представить, каково это — быть без тебя.

Ее губа задрожала.

— Но что, если у меня начнется течка, и ты поймешь, что я тебе не нужна?

Я приподнял бровь.

— Мы все хотим тебя сейчас. С чего бы чему-то меняться?

— Ну… прошло несколько дней после укуса, прежде чем ты захотел меня…?

Я моргнул, на секунду приоткрыв губы от шока.

— Ты… была… девственницей, Светлячок. Брошенной в тюрьму с одичавшими альфами.

— Значит ли это… что я не такая… желанная?

— Нет, — фыркнул я. — Это значит, что мы хотели не торопиться, чтобы ты могла привыкнуть. Укус не означает, что нам нужен секс прямо сейчас.

— Сестра Матильда говорила, что означает.

— А у сестры Матильды была стая? — спросил я.

— Конечно нет. Она монахиня.

— Тогда почему ты ее слушала? — не унимался я. — Я омега в стае, и я даже не спал со своими альфами.

Она сморщила нос, на мгновение выглядя растерянной.

— Ты не… золотая стая, как я. Они говорили, что мне придется делать больше, чтобы компенсировать это.

Она и понятия не имела, что, по всем правилам, мои глаза должны быть золотыми.

Тем не менее, я принял эти слова, понимая, какой долгий путь нам предстоит пройти, прежде чем она исцелится от яда, которым ее кормили… сколько лет?

— Ну. Теперь у тебя есть стая, и правила устанавливаем мы. А не сестра Матильда.

— Я не знаю. — Она звучала неуверенно, нервно теребя мою футболку. — Мне просто кажется, что я проснусь, а вы поймете, что вас обманули.

Я погладил ее по щеке большим пальцем, чувствуя, как внутри закипает ненависть к самой мысли о любом, кто заставлял ее чувствовать себя неполноценной.

— Теперь ты наша, светлячок. И это не изменить.

Она сглотнула.

— Думаешь, Вандл с его особыми глазами мог ошибиться в выборе? — добавил я.

Она нахмурилась, ее глаза на мгновение забегали туда-сюда, но она не ответила. Мои мысли вернулись к ее предыдущим словам.

— Что ты делала во время течек в Монастыре? — спросил я. Мне было интересно, была ли она такой же, как я, накачанной наркотиками столько раз, что первая настоящая течка была бы неконтролируемой.

— Они говорили, что мы должны научиться справляться с этим в одиночку.

— Вы… что? — переспросил я.

— Мы должны были это переждать.

— Без лекарств?

— Это было бы… неправильно… — прошептала она. — Мы должны были осознать цену наших глаз.

В ушах появился странный звон.

— Сколько у тебя было таких течек?

— Пять… сначала они были чаще, но потом стали более редкими…

Я задался вопросом, не травма ли это была…

Господи Иисусе.

Агония, которую это должно было причинить…

Это объясняло, насколько она была изголодавшейся по прикосновениям.

— Твои глаза совершенны, светлячок. — Это все, что я смог выдавить из себя.

Никто никогда не должен был заставлять ее чувствовать, что с ними что-то не так.

Однако сейчас она смотрела в мои, словно пыталась понять, что они значат.

— Знаешь… мои глаза всегда были другими, даже до того, как стали золотыми, — сказала она.

— Правда? — спросил я. У меня было странное предчувствие, что, учитывая ее белоснежные волосы, светлые ресницы и бледную кожу с розовым подтоном, я могу догадываться.

— Раньше они были светло-розовыми. И я не могла… до сих пор не могу долго находиться на солнце.

Я улыбнулся.

— Уверен, розовыми они были не менее прекрасны.

— Я отчасти думаю, что родители прятали меня от инъекции, потому что хотели узнать, какой цвет победит — розовый или золотой. Оказывается, золото бьет все… — Она нахмурилась и замолчала. — А ты… ты сделал инъекцию? Это был твой выбор?

Я постарался сдержать гримасу. Я, как и Вандл, был частью экспериментов до этого. Я мало что помнил, но одно я помнил точно…

— Нет. Не сделал.

Она склонила голову набок.

— И… они не стали золотыми?

Нет. У меня было отчетливое воспоминание о чем-то совершенно ином. Я смотрел на свое собственное бледное лицо в отражении мутного зеркала. Каштановые глаза с багровыми крапинками. Что-то, что закрадывалось внутрь.

Что-то… чего быть не должно.

— Они… всегда были такими.

— О. — То ли это ее удовлетворило, то ли она не хотела допытываться дальше, что было хорошо, потому что это никогда не было тем, во что я хотел бы углубляться.

Я знал, что она сможет исцелиться от того места,