Истинная. Право первой ночи - Мария Александровна Ерова

может быть, толкнёт меня, показывая, насколько он зол. Может быть, даже ударит… Но вместо этого он повёл меня в сторону комнат для прислуги, что располагались на нижнем этаже. После, распахнув дверь в самую дальнюю из них, он толкнул меня в спину, и я невольно оказалась внутри.

Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим стуком, и ключ повернулся в замке с металлическим щелчком, который отозвался в моей груди ледяным уколом. Фредерик даже не взглянул на меня, когда толкнул внутрь — только его сжатые кулаки и резкий поворот плеч выдавали ярость, кипящую под маской холодной вежливости.

Комната оказалась маленькой, полуподвальной, с одним крошечным окном под потолком, через которое лился бледный свет, в котором плясали мелкие пылинки. Воздух пах сыростью и старыми деревянными панелями. Простая кровать с тонким матрасом, столик с огарком свечи, кувшин воды — вот и все убранство, представшее моему взору.

Я стояла, прижав ладони к груди, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В горле стоял ком, но слез не было — только странное, почти нереальное ощущение, будто это происходит не со мной.

Не прошло и часа, как дверь снова скрипнула. На пороге стояла горничная — бледная, с опущенными ресницами. Она держала в руках узел с моими вещами.

— Господин велел передать вам это, — прошептала она, не поднимая взгляда. — И… — голос ее дрогнул. — Вам запрещено покидать эту комнату. Даже для прогулок.

Она поставила узел на пол и поспешно вышла, словно боясь, что я брошусь за ней. Замок снова щелкнул.

Я медленно опустилась на кровать, пальцы вцепились в грубую шерсть покрывала. За окном, где-то высоко, раздался крик чайки — свободной, беспечной.

А здесь, в полутьме мой новой комнаты, пахло тюрьмой.

Глава 53

Так прошло несколько мучительно долгих дней, за которые мне удалось много о чём подумать. Служанки принесли мне книги и принадлежности для вышивки, меня не ограничивали в еде и воде, но, как и приказал им Фредерик, на волю не выпускали. Пожалуй, это оказалось особо губительным для меня, потому как я, привыкшая к свободе и к ежедневным прогулкам в саду, стала чахнуть в прямом смысле этого слова, и всё больше времени проводила в постели, не желая более ничего.

Горничные приходили и уходи, принося на подносе блюда, унося обратно их нетронутыми, и то и дело сокрушались по поводу этого. Фредерик не появлялся с того самого дня, как приказал запереть меня здесь. И Таурус не спешил вызволить меня, хотя он уже и знал, что я беременна именно от него. Возможно, с ним произошло что-то нехорошее, что не позволяло ему прийти ко мне. Или же дракон обдумывал план по моему спасению… Как же мне хотелось в это верить! Но пока что у меня создавалось стойкое ощущение, что обо мне все забыли, и я постепенно свыкалась с этой мыслью, впадая в болезненное безразличие ко всему.

Однажды мне и вовсе не захотелось подниматься с постели, ни сил, ни желания у меня на это не нашлось. Огромный живот уже едва умещался на небольшой односпальной кровати, которую «пожаловал» мне Фредерик. Ему, похоже, уже было всё равно на мои мучения — ведь ребёнок, которого я носила под сердцем, оказался не его. А такого оскорбления муж точно не мог вынести. Поэтому и мстил мне сейчас всеми доступными способами.

Дверь распахнулась с такой силой, что от удара о стену задрожали свечи в подсвечниках. В проеме стоял Фредерик — его обычно безупречный камзол был расстегнут, волосы были всклокочены, а в глазах… Боже, в его глазах будто бы бушевало что-то нечеловеческое.

Он вошел, и воздух в комнате сразу стал тяжелым, словно его в одно мгновение пропитали ядом. Его движения, обычно такие размеренные, теперь были резкими, неровными.

— Ты все еще здесь, — прошипел он, и его голос прозвучал хрипло, будто он задыхался от собственной ненависти, хотя именно его усилиями я была вынуждена сидеть взаперти все эти дни и ночи. — Все еще носишь в себе его ребенка…

Я прижала руки к животу, чувствуя, как под ладонями шевельнулась жизнь — невинная, чистая, не ведающая, что готовит ей будущее.

Фредерик подошел вплотную. От него пахло спиртными напитками и чем-то горьким — может, желчью, может, отчаянием.

— Отпусти меня, — тихо попросила я, не слишком на то надеясь.

— Я не позволю тебе уйти, — он наклонился так близко, что его дыхание обожгло мне щеку. — Никогда. Ты будешь сидеть здесь, как в клетке, пока не разрешишься. А потом…

Его пальцы впились в мои плечи с такой силой, что я вскрикнула от боли.

— Потом я лично отнесу это… существо… его настоящему отцу. Пусть дракон знает, что значит осквернять то, что ему не принадлежит. И сам растит плод своего греха…

В его глазах стояли слезы — но не от жалости, нет. От бессильной ярости. От осознания того, что, даже будучи моим мужем, он проиграл.

— Фредерик… — я попыталась коснуться его руки, но он отпрянул, как от прикосновения раскаленного железа.

— Не смей вот так просто обращаться ко мне! — он закричал так, что со стола упала ваза, разбившись вдребезги. — Ты лишила меня всего! Чести. Достоинства. Будущего. Я… Я любил тебя! Любил больше жизни!

Он вернулся к двери, его фигура на мгновение застыла в проеме.

— Я надеюсь, твоя интрижка с Таурусом этого стоила, — бросил он через плечо, и в его голосе вдруг прозвучала не только злоба, но и… боль. Страшная, всепоглощающая.

Дверь захлопнулась. Замок щелкнул с той стороны. А я всё так же лежала в постели обнимая свой живот и понимая одно: мой ребенок стал разменной монетой за наши с драконом грехи. И самое страшное было то, что в голосе Фредерика, сквозь всю ненависть, я услышала правду — он действительно любил меня. И именно поэтому никогда не простит и исполнит свой план в действие: заберёт у меня ребёнка, лишив его матери.

Я не могла этого допустить. Конечно, Таурус не откажется от своей родной крови, за это я не переживала. Но мысль о том, что не я сама буду растить своего родного ребёнка, буквально угнетала меня. Лучше уж смерть, чем добровольно отказаться от своей плоти и крови, и я собиралась сражаться за это, но…

Но сейчас я была бессильна что-либо сделать. Попробовать подкупить кого-нибудь из горничных я бы не рискнула — скорее всего, они не стали бы так рисковать и идти против своего хозяина,