Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Перелистываю несколько страниц, где описывается то, как они с Элис ходили гулять на побережье. Но затем мой взгляд цепляется за текст, написанный куда более нервным, дерганым почерком с сильным нажимом пера.

Мама Элис пишет про оранжерею. Именно то, что мне и сказала Марта.

“Я больше не могу туда ходить. Сердце начинает бешено колотиться, а потом замирает, стоит мне только переступить порог”.

Похоже, оранжерея действительно была душой дома, которая была жива, только пока был жив старый хозяин. А потом существовала уже по инерции.

“Система автоматического полива, которую муж с такой любовью собирал своими руками, окончательно вышла из строя. Теперь приходится носить воду тяжелыми ведрами вручную.

Я даже однажды подумывала нанять работника из Гримспорта починить ее. Но тот потребовал от меня план. План я не нашла…”

Надо будет сказать об этом Бенджи. Пусть присмотрится хорошенько, может, сам разберется. И можно еще спросить Кайана… Нет. Пусть Бенджи сам и спрашивает, не находился ли план в документах. Если он где-то и будет, то только там.

Перелистываю несколько страниц. Уже ближе к последним записям. Снова об оранжерее: похоже, мама Элис все-таки туда ходила, даже когда Крауг устроил там эти все подпиленные ловушки.

“Удивительно, но на фоне увядания и пробирающего до костей холода один-единственный цветок чувствует себя превосходно. Помню, Генри привез его из своей последней поездки к разлому и долго мучился, чтобы тот прижился.

Однажды Генри вернулся из оранжереи с сияющими глазами, воскликнув, что понял. Но мне не рассказал… Я думала, цветок погибнет сразу, как не стало моего мужа. Но он жив. А теперь… Теперь разрастается и кустится еще больше! Не могу понять”.

Меня словно бьет током. “Цветок”. Мать Элис не знала, что это за цветок. Получается, этот тот самый? Который я не смогла найти в определителе?

Я же сама ломала над этим голову: как цветок смог выжить в насквозь промерзшем помещении без магии и нормального ухода? А теперь… Теперь он как будто загибается. Что за решение нашел старый граф? И чем этот цветок такой ценный? Как мне понять?

Мой мозг начинает лихорадочно выстраивать новые логические цепочки. Мне нужны записи отца Элис. Не документы, а именно старые-старые журналы. И об этом мне снова придется просить шадхара.

Чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки. Кажется, мне пора спать.

Я подкидываю еще полено в камин. Дневник матери Элис возвращается на свое законное место под матрас. А я переставляю эфиролитовую лампу на прикроватный столик и забираюсь под шерстяное одеяло, которое натягиваю до самого подбородка.

До меня доносятся едва слышные шаги по коридору. Я узнаю эту поступь из тысячи. Шаги останавливаются у моей двери. Замираю, даже дышать перестаю. Половина меня хочет, чтобы шадхар зашел. Конечно, чтобы выставить его из комнаты. Вторая половина тихо сжимается, напоминая, что не готова с ним разговаривать — ей все еще больно.

Наступает тишина, в которой я только и могу, что отсчитывать удары своего сердца.

Глава 30. Кайан Рад'Исент

Холодный ветер бьет в лицо, как только я оказываюсь на улице. Останавливаюсь, чтобы вдохнуть свежий воздух, но все равно до сих пор чувствую ее запах — сводящий с ума аромат луговых трав. Он въелся в одежду, мою кожу, остался в моих легких и теперь течет вместе с кровью по моим венам.

Нежность и сила, переплетенные в единое целое. Но, бездна меня побери, кто же знал, что Элис так похожа на дремлющий вулкан? И что я готов потонуть в жерле, наплевав на все, лишь бы сделать ее своей?

Даже головная боль, мучившая меня, когда я вернулся в дом, отошла на второй план. Я просто хотел попросить у Элис еще того отвара. А получил…

Я иду к конюшне, собираясь взять Оникса и уехать из поместья подальше, переждать, пока во мне не перестанет бурлить желание, которое я даже не хочу формулировать. Рейнар сотню раз прав, считая, что я схожу с ума и готов подвергнуть опасности все дело.

Но пока проблески сознания есть, я постараюсь держать все барьеры, которые Элис ломает одним своим взглядом.

С размаху толкаю тяжелую дверь конюшни. Оникс недовольно фыркает, чувствуя мое состояние. Я опираюсь руками на ограждение, пытаясь восстановить умение думать. Сжимаю кулак и только сейчас вспоминаю, что в нем какая-то бумажка, которую мне сунула Элис.

Разворачиваю, пару раз провожу рукой, чтобы выровнять и прочесть. Напрасно я решил это сделать сейчас.

Все, что бурлило во мне, выливается огненной яростью, когда я начинаю понимать, от кого это письмо. С каждым словом челюсти сжимаются все сильнее, а на пальцах появляются когти.

Ублюдок. Я запретил ему приближаться к поместью, он решил издалека манипулировать и угрожать… Строчки скачут в самом письме и в моих дрожащих от сдерживаемого гнева пальцах.

“Рассказать о том, к чему тебя принуждает шадхар…”, “случайности… они, увы, так непредсказуемы и могут стать фатальными”, “Мой давний знакомый как раз ищет себе скромную и тихую жену…”

Когда я дохожу до последнего слова, лист вспыхивает в моих пальцах. Но я стряхиваю огонь: уничтожать улику не в моих интересах. А это все же косвенная, но улика, показывающая истинное манипулятивное лицо “любящего отчима”.

Зажмуриваюсь, чтобы переждать резкий приступ боли и вернуть хоть какую-то каплю спокойствия.

Дверь с грохотом распахивается и раздается немного испуганный, но полный уверенности в правоте голос:

— Что вы сделали с госпожой Элис?

Я резко открываю глаза. Зрение мгновенно перестраивается на золотистый спектр, а все мышцы напрягаются, готовые в любой момент к обороту.

На пороге, вооруженный вилами и своей воинственностью, стоит Бенджи. Он сжимает древко с такой силой, будто готов прямо сейчас броситься на меня. От него разит страхом, но паренек и не думает отступать.

Я расслабляюсь, возвращая себе нормальное зрение.

Что я с ней сделал? Точнее было бы спросить, что я с ней НЕ сделал,