Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Я хочу возразить, но новый спазм боли заставляет меня лишь коротко кивнуть. Рейнар прав. Я разворачиваюсь к лошадям, оставляя друга на скале.

Седлаю Оникса. Он выносит меня из леса. Мне становится легче, огненные тиски чуть ослабевают, и я почти могу дышать. Направляю коня прочь от поместья. Вниз по узкой дорожке вдоль скалы. Туда, где ревут волны Стального моря.

Мои мысли далеко от этого проклятого разлома и от опасных скользких камней. Они в темной лаборатории. Рядом с неугомонной неарой. Я словно до сих пор ощущаю ее в своих руках.

Ее губы. Ее пальцы, отчаянно зарывающиеся в мои волосы. Ее голос и стон, от которого альтер внутри готов сорваться с ментальной привязи.

“Почему вы все время злитесь, Кайан?”

Потому что я боюсь, Элис. Боюсь, то, что между нами разгорается, может уничтожить тебя. Стоит перейти черту, и моего альтера уже будет невозможно приструнить. И тогда… Тогда я просто не смогу тебя защитить.

Ты заставляешь меня чувствовать, хотя я думал, что выгорел дотла.

Я возвращаюсь в Блан-на-Кар ближе к полуночи, надеясь, что все уже спят. Почти бесшумно поднимаюсь на второй этаж и замечаю, что из-под двери Элис пробивается узкая полоска света от эфиролитовой лампы.

Этот свет горит каждую ночь. С тех пор как я отдал ей эту лампу, Элис оставляет ее на ночь включенной. Она чего-то боится?

Рука сама тянется к бронзовой ручке. Пальцы замирают в миллиметре от металла.

Просто зайти. Увидеть, что она в безопасности. Показать ей, что я могу ее защитить.

Нет.

Я медленно опускаю руку. Разворачиваюсь и ухожу к себе.

Глава 31

Утро добрым не бывает. Особенно когда полночи пялишься в потолок, думая о том, что за стеной тот, кто заставляет сердце стучать быстрее и в то же время бесит больше, чем сто пятьдесят неудачных попыток собрать дефлегматор вместе взятые.

Хотя я совсем не уверена, что ждало бы меня сегодня утром, если бы мы с Кайаном перешагнули черту, я не жалею, что откликнулась на его порыв. В конце концов, я не каменная статуя и не ледышка.

Привожу себя в порядок так, как могу. И, конечно, не забываю о платке, который прячет след, оставленный шадхаром на моей шее. Скрываться здесь не от кого, но и щеголять отметиной я не хочу.

Спускаюсь, уже с самого утра уставшая и не готовая ни морально, ни физически к новому раунду пререканий с Кайаном. Внутри все сжато в тугую пружину. Возможно, все же какая-то глиняная тарелка пострадает, если я вдруг встречусь с шадхаром.

Открываю дверь на кухню, откуда доносится довольное пение Марты, и замираю, словно врезаюсь в непреодолимую преграду.

Кайан.

Идеально застегнут на все пуговицы, сидит так ровно, словно штырь проглотил. Но под ледяными глазами залегли темные тени. Стоит нам встретиться взглядами, как его пальцы напрягаются, и ручка чашки в его руках жалобно хрустит.

Шадхар медленно наклоняет голову в уважительном отстраненном приветствии. Что? Снова?

— Доброе утро, неара Торн! — сухо произносит Кайан.

Я усмехаюсь и делаю книксен. В его взгляде вспыхивает раздражение, но тут же гаснет.

— И вам не хворать, господин шадхар. Хорошо ли вам спалось? И ждать ли к завтраку Рейнара?

Мгновение тишины, в котором слышно только бульканье в котелке. Воздух на кухне звенит от напряжения. Марта, стоящая у раскаленной плиты, замирает.

— Ноар де Вольф уехал по делам в Гримспорт, — обдавая холодом, говорит шадхар. — Но я собирался написать ему. Непременно упомяну, что вы о нем спрашивали. Добавить, что уже соскучились?

Марта хмыкает, но предпочитает промолчать, лишь активнее начиная мешать кашу в котелке.

— Непременно, — отвечаю я. — Передайте, что без него в особняке наступает ледниковый период.

Кайан просто смотрит на меня. Не мигая. Но так, что по спине прокатывается волна жара. Марта с тяжелым вздохом ставит передо мной фарфоровую чашку, над которой поднимается сладкий, уютный пар.

Шадхар бросает на мою чашку взгляд и морщится, когда я демонстративно тянусь к молочнику и лью густые сливки в кофе. Чернота напитка тут же рассеивается, сменяясь приятным миндальным цветом.

Затем я от души добавляю сахар и старательно размешиваю его, постукивая ложечкой по стенкам чашки.

— Тысяча извинений! — произношу я, припоминая старый анекдот, и натянуто улыбаюсь.

Я жду от Кайана хоть какого-то комментария, хотя бы вредного. Но он молчит. Допивает последний глоток своего черного кофе и поднимается из-за стола.

— Доброго дня, неара Торн! — кивает он мне. — Буду в кабинете.

Он чеканным шагом покидает кухню. Я провожаю взглядом его широкую спину и только потом с шумом выдыхаю.

— Может, он злой из-за того, что пьет эту противную горечь? — с тихим хлопком на столе появляется Бродяга и заглядывает в чашку шадхара.

— Нет, скорее, его организм просто отторгает что-то, что может принести хоть каплю удовольствия, — фыркаю я.

— Ну не знаю, — тянет енот. — Мою комнату-то он не отторгает. А мне, знаешь ли, она приносила удовольствие.

Кто про что, а шелудивый про баню.

— Да погоди ты немного, — успокаиваю я Бродягу. — Вот закончит он свое дело, так и уедет. Вернешься в свою спальню.

— О… Если он полезет в ту дыру, где мы вчера были… Он вообще отсюда не уедет, — отмахивает зверек. — Не сможет.

— Вчера? А что вчера было? — напрягаюсь я.

— Да… — енот чешет лапкой затылок. — Мы ездили к месту, где я родился. Они сказали, что это важно.

Зверек может не договаривать. Если они ездили к разлому, я удивлена, что Кайан вообще ноги передвигает: я же видела, как он реагирует на эфиролиты. А там концентрация эфира вообще запредельная.

Что же с ним такое? Как будто его организм просто отторгает магию, но я