Дело 13. Проклятая ассистентка - Аманда Бард

Не теряя ни секунды, он провёл остриём по своей левой ладони. Глубоко. Алая, почти чёрная в этом свете кровь хлынула ручьём. Он уже поворачивался к Маше, его окровавленная рука тянулась к кулону на её груди, чтобы повторить тот самый контакт, что спас их в катакомбах, усилить его их совместной кровью и силой…

Но он не успел.

— ДОВОЛЬНО! — прогремел голос Ван Холта, и это уже был не шелест, а удар гонга, от которого задрожали стены.

Пространство вокруг Кассиана сжалось, загустело. Он застыл в этой позе. Рука с кинжалом, с которого капала его кровь, замерла в воздухе. Даже струйка крови из раны на ладони остановилась, застыв в причудливой дуге. Время для него перестало течь.

Его лицо было искажено немым усилием, мышцы на шее вздулись, но он не мог пошевелить ни единым мускулом. Чары. Чудовищной силы, исходящие прямо от Ван Холта и питаемые энергией Пустоты.

— Бесполезно, — прошипел лорд, и его улыбка теперь была чистым, неподдельным злорадством. — Всё, что вы делаете — суета. Песчинка, пытающаяся остановить прилив. Вы даже не раздражаете. Вы… забавляете.

Он посмотрел на обездвиженного Кассиана, потом на Машу, которая стояла, парализованная ужасом, глядя на застывшую в воздухе кровь Кассиана.

— Начнём с него, — решил Ван Холт со спокойствием садовника, выбирающего, какой цветок сорвать первым. — Пустота! Поглоти его. Пусть станет частью целого. Частью моего нового, чистого мира.

Чёрная дыра забилась пульсацией. Из её пульсирующей поверхности медленно, как из густой смолы, вытянулось нечто. Не щупальце. Скорее, тень щупальца, сделанная из плотного мрака и усеянная кристаллическими шипами, которые светились тем же ядовито-синим светом, что и жилы. Оно поплыло через платформу, прямо к застывшему Кассиану.

Нет.

Нет-нет-нет-НЕТ!

Это была даже не мысль. Инстинкт. Чистый животный порыв.

Она рванула вперёд и встала между ним и летящим шипом. Спиной к смерти. Лицом к нему.

У неё не было времени. Шип был уже близко. В её голове не было плана, только отчаянный, последний клубок чувств: любовь, ярость, безумная надежда и желание, чтобы он жил. Хотя бы он!

Одновременно она сделала два движения.

Левой рукой она с силой дёрнула серебряный кулон на шее, поднося холодный металл к окровавленной, застывшей ладони Кассиана, которая всё ещё была вытянута в её сторону.

А правой рукой она обхватила его затылок, потянула его голову к себе и поцеловала. Нежно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не успела сказать, все «почти» и «если бы», всю свою невысказанную, непрошеную, ставшую вдруг такой очевидной любовь.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы, разрывая поцелуй, её голос был тихим, но абсолютно ясным в гробовой тишине. — Прости.

И в тот же миг шип Пустоты вонзился ей в спину, чуть левее позвоночника, прямо в область сердца.

Боль была запредельной. Разрывающей. Мир накренился.

Она зажмурилась, ожидая темноты, падения, конца.

Но тьма не пришла.

Вместо неё пришёл свет.

Ослепительный, яростный, всё сжигающий свет, который вырвался не из кулона, а из неё самой. Из точки, куда вонзился шип. Из каждой клетки её тела, отмеченной кровью Ван Холта и проклятием Бездны. Это был тот самый свет из катакомб, но в тысячу раз мощнее, чище, неумолимее. Он бил из её груди, из её рта, из её глаз, сжигая синеву коконов, разрывая жилы, соединяющие Ван Холта с Пустотой, заливая чёрную дыру в реальности белым, небесным пламенем отрицания.

Она не видела, но чувствовала, как кричит Ван Холт — не голосом, а самой своей сущностью, — как беснуется и корчится в агонии Пустота, чья природа была абсолютной противоположностью этому свету. Она чувствовала, как лёд, сковывавший Кассиана, трескается и рассыпается.

И сквозь бушующий в её венах огонь, сквозь невыносимую боль в груди, она ощутила его руки, которые обхватили её, прижали к себе, удерживая в этом эпицентре бури, которую она сама и развязала.

И последнее, что она услышала, прежде чем сознание поглотила белая, оглушительная тишина, был его голос — хриплый, сорванный, но на этот раз без единой нотки ярости или привычной насмешки. В нём было нечто, от чего даже в вихре боли и света что-то внутри неё ёкнуло — чистое, обнажённое отчаяние.

— Я люблю тебя, — прошептал он прямо в её ухо, и эти три слова, вырвавшиеся сквозь спазм в горле, прозвучали сильнее любого крика. Они были клятвой, проклятием и мольбой одновременно. — Слышишь? Я люблю тебя. Останься… Ради всего, что есть тёмного и светлого в этом мире, ОСТАНЬСЯ!..

Но его мольбу поглотил рёв света.

Ощущение его рук, его дыхания на коже, сама боль — всё распалось на мириады искр.

Последнее, что она успела почувствовать — стремительный рывок вниз, будто дно мира провалилось. И бесконечное падение в немую, холодную пустоту, где не существовало ни времени, ни «её», ни его отчаянного голоса.

Глава 45

Она очнулась медленно и мучительно, словно продираясь сквозь слой плотного, липкого стекла. Каждое усилие открыть глаза отдавалось тупой болью в висках и оглушительным гулом в ушах, который постепенно стихал, обнажая тишину.

Тишину и белый потолок.

Белый, ровный, скупой на детали потолок стандартного медицинского учреждения. Маша лежала неподвижно, не в силах пошевелить даже веком, впитывая эту белизну, пока сознание медленно и неохотно растекалось по закоулкам тела. Оно было чужим. Деревянным. Неподвижным.

Паника пришла не сразу. Сначала было холодное, клиническое наблюдение: потолок, светильник, тишина, запах антисептика. Потом — попытка повернуть голову. Невыполнимая. Попытка пошевелить пальцем. Ничего. Попытка вдохнуть глубже, крикнуть — только слабый, хриплый выдох, которого она сама едва услышала.

Парализована.

Мысль пронеслась ледяной иглой по спинному мозгу.

Парализована. Навсегда. Что произошло? Где я?

Память была белым, пустым листом, залитым ярким светом незавершённого взрыва. И болью в спине. Острой, жгучей, но уже призрачной, как эхо.

Рядом запищали приборы. Ритмичный, навязчивый звук нарушил тягостную тишину. В дверь впорхнули две женщины в белых халатах. Их лица, мелькнувшие в поле зрения Маши, были округлены от изумления.

— Господи, она... глаза открыла! — прошептала одна, хватая другую за рукав.

— Беги за Нестеровым! Скорее! Это же... чудо какое-то, полгода!

Они выбежали, оставив дверь распахнутой. Маша лежала и смотрела в потолок, ловя обрывки: полгода... чудо...

Сердце, тяжелое и ленивое, стукнуло раз, другой, пытаясь нащупать привычный ритм.

В кабинет вошел мужчина. Не старичок, а седовласый, усталый мужчина лет шестидесяти в безупречно чистом халате. Он подошел к койке, и его глаза, умные и печальные, встретились с её взглядом.

— Мария Сергеевна, — его голос был