Скандальное ЭКО - Елена Николаева

Глава 62

Арина

Выползти из-под горячего, спящего Давида — тот еще квест. Особенно, когда этот мужчина умудрился обнять и рукой, и ногой, подмяв меня под себя, будто его личную подушку.

Задерживаю дыхание и осторожно снимаю с себя чужую руку и ногу. Высвобождаюсь, отодвигаясь на край кровати. Как можно тише встаю. По бедрам тут же растекается сперма.

— Черт…. — шепча одними губами, хватаю со стула одежду и почти бесшумно иду в ванную.

Привожу себя в порядок. Смываю с тела следы нашего безумия, одеваюсь, расчесываю волосы расческой, которую нахожу в ящике у зеркала, и после всех приготовлений спускаюсь вниз, допить наш остывший чай.

Не знаю, сколько еще проспит Давид, но рядом с ним я будто выспалась на десять лет вперед. Всю ночь и полдня дрыхла как убитая. Глубоким и сладким сном. Не помню, когда такое со мной случалось.

На кухне тихо. Стол за нас убрали, оставили только хрустальную вазу со сладостями. Завариваю для себя новый чай, беру две шоколадные конфеты и направляюсь в гостиную, посидеть у телевизора. Не знаю, как еще убить время. Своего телефона здесь у меня нет, а пользоваться мобильным Давида как-то совсем неудобно.

Боюсь, не выдержу и загляну в его личную галерею, где увижу те самые горячие фото с незнакомой девушкой, которую он, возможно, любил.

От одной этой мысли неприятно царапает в груди.

Господи, что за глупости?

Мне должно быть все равно, с кем он спал до меня и с кем будет спать завтра. Вот только после этой ночи, после всего, что между нами случилось — я не могу не реагировать.

Ревную?

Да нет же! Чушь какая-то….

Это, должно быть, ошибочное чувство. Мы с Давидом так мало знакомы, я все еще замужем и никогда прежде не позволяла себе даже думать о других мужчинах, кроме мужа. Даже в мыслях не возникало восхищаться кем-то чужим. А теперь все изменилось. После болезненного жизненного укола я будто прозрела и стала другой. Не той тихой, преданной Аришей, женой министра Марата Филатова, а женщиной, которая просто хочет понимания, тепла и заботы.

Войдя в гостиную, я невольно вздыхаю и встречаюсь взглядом с мамой Давида.

Она бесшумно спустилась по лестнице и теперь идет ко мне, держа в руках семейный альбом.

— Выспалась? Здесь так хорошо спится, правда? Такое тихое и уютное место для перезагрузки мозга — подальше от шума и насущных забот.

— Спасибо, — я подавляю смущение и улыбаюсь, садясь на диван и ставя чашку с ароматным напитком на журнальный столик. — Здесь действительно спокойно. Как будто в другом мире. Может, приготовить для вас чай?

— О, нет, я уже пила. Расслабьтесь, Арина. Это мне положено заботиться о гостье, а не наоборот. — Лидия Петровна отвечает мне с мягкой, располагающей улыбкой. — Я тут вспомнила об этом альбоме и решила пересмотреть. Внезапно нахлынула ностальгия, и я не удержалась.

Мать Давида опускается рядом на диван. Плечо к плечу, словно мы близко знакомы. Устраивает альбом на коленях и раскрывает его посередине.

Мой взгляд невольно цепляется за фотографию, и я застываю, чувствуя в груди мощный толчок.

— Кто это? — спрашиваю вдруг резко севшим голосом. — На снимке мальчик, сильно похожий на Никиту. Не стопроцентная его копия, хотя нет... если приглядеться... Мой сын будто смотрит на меня из какой-то другой жизни.

Боже….

Это невозможно.

— Это Давид. Ему здесь три года. Красивый мальчик, правда?

Я шумно сглатываю, не находя слов. Смотрю, как женщина с любовью обводит пальцем лицо ребенка. В моей голове поднимается резкий шум. Знала, что в мире существуют двойники, но не надеялась их увидеть в реальной жизни…

— Очень похож на вашего сына, правда? — продолжает она. — Я когда случайно увидела его на фото, слишком удивилась, а потом согласилась с Давидом, что все рыжики будто из одной семьи, словно от одной мамы. И ведь, правда, точно сделаны под копирку.

— Невероятное сходство, — отвечаю, все еще пребывая в растерянности.

— Вот именно! — с энтузиазмом восклицает мать Руднева. — Глянь, как две капли воды! Вот бы моему Давиду такого сыночка. Я была бы самой счастливой бабушкой на земле.

Лидия Петровна протягивает эти слова с такой загадочной задумчивостью, словно пытается прошить мою голову каким-то скрытым кодом.

Зачем ей чужой внук? Хотел бы Давид иметь собственного ребенка, уже давно бы женился. Но он не хочет. Не нашел ту самую, с которой бы решился на брак. Статус завидного холостяка ему больше по душе.

— А вот тут Давочка бровь рассек, — перевернув страницу, она указывает пальцем на следующую фотографию. — Боже, сколько крику было. Ужас! Я тогда молодая была, совсем неопытная мать. Растерялась. Мужа, помню, чуть ли не с операционной в травмпункт вызвала. Слава богу, все обошлось. Вы, Ариша, тоже через этот ужас прошли.

— Было дело.… — вздыхаю я, вспоминая растерянного и напуганного ребенка. — Нам с Никитой невероятно повезло, что рядом оказался ваш сын. Без него я бы не справилась в кабинете хирурга.

— У Давида с детства была хватка к врачеванию. Это его призвание, — с гордостью заявляет Руднева. — Говорят, шрамы украшают мужчину. Когда-то ими мерили доблесть, храбрость и честь. Пусть их будет немного, и ни один не окажется на душе. Ох, что-то нас на грустное потянуло…

Лидия Петровна закрывает альбом и тут же расплывается в своей сдержанной, фирменной улыбке.

— Может, лучше кино? — убирает семейный архив в сторону и поднимает пульт от плазмы. — С хорошим фильмом время летит быстрее. Любите старую классику, Арина? Я обожаю картины о сильных женщинах. Как вам, скажем, Скарлетт О'Хара? Одна из самых противоречивых и завораживающих героинь в истории мировой литературы и кинематографа. В хрупкой, но неукротимой женщине заключена такая сила духа, которая заставляет восхищаться ею и ненавидеть одновременно!

— О, этой героиней невозможно не восхищаться, — соглашаюсь я, с легкой завистью думая о Скарлет.

Мне бы иметь ее силу воли, ее напор и решимость, может быть тогда я не оказалась бы в такой сложной ситуации…

— Она уникальная женщина! — продолжает Лидия Петровна. — Столько мужских сердец разбила! Весь фильм то крутила с мужчинами, то от них отбивалась. И замуж выходила, и отношения строила, но так и не сумела построить их по-настоящему. Потом оказалась, как говорится, в полной жо… — осекается на полуслове, — ой, простите за мой французский, Ариночка! Ну вы поняли, да? А затем ее легендарное: «Я