Унтерменш - Саша Сарагоса

"Да, Шефферлинг, — подумал я. — Ты сам ослабил поводок, и вот результат, торчишь под дверью... С чего ты взял, что эта скифская кошка там, а не сбежала под прикрытием баек Хорста?"

Я посмотрел на часы, взял со стола листок бумаги и нацарапал пару строк. Сложил вдвое и сунул под дверь.

"Алис, детка! Жаль, что не застал тебя. Но мы увидимся в другой раз. Обязательно. Продолжишь упрямиться, я разорву наш маленький контракт. Так что подумай. Ведь я могу получить то, что хочу и без твоего согласия. Но ты же не толкнешь меня на такие мерзости, правда? Это было бы катастрофой для нас обоих. Уверен, ты примешь правильное решение.

P.S. В понедельник протри зеркала лучше. Слишком много разводов.

С наилучшими пожеланиями,

L.S. "

4

В тот день все снова началось с «забавной истории». Накануне Кнауф встряхнул одну редакцию. Поступили сведения, что кто-то из сотрудников ворует чистую бумагу. Кто конкретно и для каких целей, предстояло выяснить.

— …Я бы перевернул их газетенку вверх дном и допросил по одному. За что-нибудь, да зацепился, — говорил Кнауф. — Но Шторх поступил иначе. Представился этим редакторам-корректорам, попросил сохранять спокойствие, продолжать работу... Наблюдал, наблюдал, и говорит: "Третий от окна, в очках". Представляешь? И ведь в точку! Из двадцати четырех человек вычислить одного, а? Как думаешь, как он понял?

— Возможно… этот третий от окна единственный, кто последовал совету сохранять спокойствие и продолжил работу? — ответил я, подумав.

Кнауф помрачнел:

— Кто проболтался? Гёлль? Дитрих? Сам Шторх?

— Ни тот, ни другой. Просто спокойствие в не спокойной ситуации вызывает наибольшее подозрение.

— Хех! Мозер прав. Тебе палец в рот не клади.

Припомнив пару не самых приятных стычек, я ухмыльнулся:

— С каких это пор он так обо мне думает?

— Проснись, малыш! Уж утро наступило… — пропел Кнауф. — Говорят, тобой интересовался Мозер. Не прикидывайся, что впервые слышишь.

— Слухи, — отмахнулся я.

Кнауф встал ближе и, внимательно глядя в глаза, тихо ответил:

— Слухи не слухи, но скоро доброжелателей у тебя, Шефферлинг, прибавится. Человек ты в нашей системе новый, и сразу в контрразведку, под крылышко к Мозеру? Сам понимаешь, это не всем понравится.

* * *

Остаток дня этот разговор часто всплывал в памяти.

В стенах с красными полотнами Макс Мозер был легендой. Профессионал, прагматик до мозга костей. Его боялись, его слушались. Под его настроение подстраивались. Немногословный, жёсткий, резкий, он заставлял вспотеть даже самых толстокожих ищеек. На него самого же не действовали громкие слова, на подобострастный «Хайль» нижестоящих он не утруждался и отвечал контурно. Он не прощал служебных промахов и мало кому доверял.

Работать с Мозером — означало быть выше других и уверенно подниматься по карьерной лестнице. Я мог назвать дюжину офицеров гестапо, которые мечтали об этом, но слухи настойчиво прочили такое «счастье» мне.

Конечно, я знал о своих плюсах: уходил и приходил на службу вовремя, ответственно относился к должностным обязанностям, не был замечен в порочащих отношениях. Я хорошо выполнял то, что поручено. Ни больше, ни меньше. Слежка, работа с агентурными связями, доносы, допросы, протоколы… У меня просто не было возможности как-то ярко проявить себя, обратить внимание. В этом плане гестапо в Рейхе сильно отличалось от фельдгестапо, с которым на восточном фронте я имел больше пересечений и знакомств.

Поэтому полагать, что в кабинетной работе я оказался настолько хорош, что мною заинтересовался сам Мозер и хотел перевести к себе в Шестой отдел, было наивно. Без заместителя шефа мюнхенского IV управления здесь не обошлось.

Нет, меня не волновали косые взгляды и домыслы, что «папа толкает сынка» наверх. Меня не интересовала карьера в гестапо, особенно теперь, когда мысли и надежды были связаны с медицинской комиссией и дальнейшем прошением вернуться к военной службе. Я не понимал другого, зачем это отцу?

Возможно, это было связано с тем, что фельдгестапо недавно тоже перешло под крыло IV управления, и отец планировал некий компромисс: отпустить меня на восток, но не в пекло боев и не солдатом, а на менее «горячие» территории, подконтрольные Рейху. Или хотел «увлечь» меня полицейской работой, показать, что и в Мюнхене не обязательно скучать за столом и бумагами. Или же наоборот, оставшиеся до комиссии месяцы захотел потрепать мне нервы неспокойными буднями?

В любом случае, этот странный жест отца не давал покоя.

С момента ссоры, перед похоронами матери, прошло около двух месяцев, но отец ни разу не перезвонил, не ответил на мои письма. Я пробовал даже записаться к нему на прием, как к зубному врачу.

Наши отношения никогда не были безоблачными, но теперь, когда матери не стало, это тяготило. С каждым днем я все больше и больше понимал, нам с отцом наконец-то нужно встретиться и поговорить.

* * *

После службы я поехал домой, на Хорнштайнштрассе. Экономка, наша старая добрая Марта была растроганна до слез, обняла меня, спросила о делах. Также она сообщила, что «хозяина нет», но он собирался на кладбище. Накануне был сильный ветер, и отец беспокоился, все ли в порядке…

Автомобиль я оставил у кирпичной ограды и зашагал по одной из широких дорожек. Было еще светло, но из-за высоких вязов с крепкими ветками в той части Южного кладбища, где была похоронена Ева, царил сырой полумрак, и разрослись папоротники. Только совсем высоко солнце слепящими иглами пробивалось сквозь густые кроны. Темные замшелые памятники, кресты с высеченными именами, надгробные изваяния, почерневшие от времени, — все навевало тоску. Доносились слова молитвы — неподалеку остановилась похоронная процессия.

У подножия скорбящего ангела лежали белые лилии, в красном стекле горела маленькая свеча. Отец, сняв плащ и закатав рукава, протирал платком надгробную табличку, весело кому-то что-то рассказывал.

— Помочь? — спросил я, подвинул ботинком плеть сорванного плюща. — Вот зараза… Как папоротники. Дай волю, не избавишься.

Отец перестал улыбаться. Он оглядел меня, как кого-то лишнего, шмыгнул носом и продолжил работать.

Некоторое время я молча ожидал в стороне. Смотрел на отцовскую спину с потными пятнами на рубашке, огонек за красным стеклом, на ангела с пустыми глазницами и каменную розу, венчающую прямоугольник с высеченным: «EVA SCHEFFERLING, 1923–1939»

Странное дело, прошло три года, а сестра как-то стерлась из памяти. Помнил ее, голос, какие-то моменты жизни, веселые и не очень, но лицо ускользало, было размыто, как на неудачном снимке. Зато день похорон я помнил, как будто это было вчера.

Для нашей семьи было важно, чтобы Еву похоронили по католическим нормам, и