Унтерменш - Саша Сарагоса

отец смог этого добиться. Я стоял рядом с матерью, держал ее за руку на случай, если ей снова станет плохо. Жгло глаза. От бессонной ночи, дождя, ветра или что забывал моргать, — не знаю.

Потом был запах: до блевоты вонючих белых лилий и сырой земли. Могильщики бросали ее на гроб, как уголь в печь...

—...Как себя чувствуешь? — спросил я, больше для того, чтобы прогнать тяжелые воспоминания.

На этот раз отец ответил:

— Спасибо, не жалуюсь.

— Рад слышать. Вот, хотел поблагодарить. Ну, насчет перевода. Когда утром вызвали подписать приказ, я удивился. Даже как-то волнительно. Не подвести бы тебя.

— Я был против и честно предупредил Мозера, что он только зря потратит время, — ответил отец. — Три-четыре месяца, и ты вернешься на восточный фронт к своим офицерским обязанностям. Смысл натаскивать тебя, возиться...

— Хм… Извини. Я думал, что…

— Ты ошибся, — перебил отец, сгреб в охапку траву и ветки, и исчез за кустами. Вернулся через минуту. Отряхнулся, деловито посмотрел на небо, затем на часы, прищелкнул языком и начал собираться.

— Отец, — сказал я, наблюдая за его суетой, — не понимаю, на что ты на дуешься? Да, я рискнул. Ты был с этим не согласен. Но не ты ли учил, что мужчина должен уметь принимать решение и брать на себя ответственность?

— Взял — молодец… От меня чего хочешь?

— Понимания для начала.

— Понимания? А может одобрения?

— Почему бы нет? Когда ты уяснишь, что я солдат. Я боевой офицер, я давал присягу. У меня медаль за ранение, Рыцарский Крест… По учебникам не научишь тому, что умею и знаю я. Или, по-твоему, я должен до конца жизни сидеть на заднице, разгребать доносы, допрашивать абортниц и гомосексуалистов?

— А, то есть, работа скучная? Ну уж… Какая есть. Нудная, скучная, грязная, вонючая, местами очень даже… Не нравится — никто за ноги не держит. Мы же все решили. Зачем ты пришел сюда? Покрасоваться? Или довести, чтобы меня положить сюда третьим? Не дождешься.

Отец говорил спокойно, даже насмешливо. Я, стиснув зубы, смотрел ему в глаза.

— Вижу, тебе нравится делать из меня монстра. Будь я таким, не стоял бы здесь, как… последний осел! И не оправдывался, будто в чем-то виноват!

— А ты, значит, невинный? И совесть внутри молчит... Что ж... Знаешь, Леонхард, я не Господь и не вижу людей насквозь. Но если у тебя тут, все-таки сердце, а не сокращающийся кусок мяса... — я поморщился, потому что отец ткнул мне пальцем в операционный шов, — ты живешь в аду за все то, что сделал… Ну а если тебе в самом деле не в чем себя упрекнуть...

Отец не договорил. Посмотрел с отвращением и сожалением. Затем взял трость, огляделся, не забыл ли чего, и побрел по вымощенной белым гравием дорожке.

5

...Около девяти в холле послышался лай, застучали каблучки, звякнули ключи — Алеся и Асти вернулись с вечерней прогулки.

Я с раздражением посмотрел на дверь, наполнил бокал вином и снова откинулся на кровати, прислонившись затылком к прохладной стене.

Старый американский Кейстон продолжил стрекотать, как саранча. Там, на экране, было солнечно и тепло. Тридцатое мая тридцать седьмого мы провели за городом. Ева не отходила от меня ни на шаг, плела из цветов венок и примеряла на меня. Мать суетилась с закусками и хлопала по рукам, когда мы вытаскивали из корзинки ее фирменные рулетики с беконом...

Асти влетела в комнату, цокая когтями по паркету, и чуть не опрокинула столик с кинопроектором. Так торопилась облизать мне лицо.

Следом заглянула Алеся.

— Лапы не забыла помыть после прогулки? — спросил я.

Алеся хотела ответить, но закашлялась, поэтому утвердительно кивнула. Отмахиваясь от табачного дыма, она прошла к окну и распахнула его настежь.

— Я все сделала, — сказала Алеся. — Я свободна на сегодня?

— Не все. Ты не объяснила, почему не пришла в субботу.

— Во-первых, я предупредила, что у меня дела, — спокойно ответила Алеся, скрестив руки на груди. — Во-вторых, вы хотели посмотреть фильм и обсудить итальянскую актрису? Ну вот, Флори — ее поклонница, и вообще кинематографа. Уверена, вам было интересно.

— Потом чего спряталась? Из-за твоего упрямства я возвращался в рваной рубашке.

— Жаль, что вам пришлось пережить такие страдания... Герр Шефферлинг, не понимаю, это допрос?

— Да, — ответил я, выдохнув пару колец.

— Тогда вызывайте повесткой. Когда явиться, во сколько и в какой кабинет. Приятного вечера.

Я не мог четко разглядеть Алесю в дыму и полумраке. Темное платье и темные волосы сливались с темной стеной. Глаза, отражая белый свет луча проектора, иногда сверкали, как у кошки. Само лицо тоже видел смутно, но, уверен, оно было дерзким, как и голос.

— А ты изменилась, — сказал я, придвинув ногой стул. Не хотел сейчас оставаться один. — Ладно, садись. Я купил хорошую бутылочку вина, есть повод... Садись-садись. Или ты меня до сих пор боишься?

Вопрос сработал как надо. Алеся хмыкнула, села на край, посмотрела на круглый стол с кинопроектором и пепельницей, полной окурков, перевела взгляд на экран. Ева в этот момент позировала — показывала акробатические элементы, садилась на шпагат.

— Это День матери, старая пленка, — пояснил я, разливая вино по бокалам. Надо было с чего-то начать разговор, — Какая пластика, правда? Моя сестра мечтала стать воздушной гимнасткой. Парить в блестящем платье под куполом... Идиотская мечта — прилепить к заднице блестящие перья и выступать в цирке. Немецкая девушка должна мечтать о другом. Впрочем, какая теперь разница?.. Скажи, на похоронах, у матери было много людей?

— Не очень, — ответила Алеся, грея бокал в ладонях. Вина пригубила, быть может, только сделала вид. — Цветов было много. Сказали много теплых слов.

— А отец? Как он держался?

— Как держатся люди на похоронах? Так и он. Если нужны подробности, спросите его самого.

— Брось! — ответил я, — Добрая половина Мюнхена уже знает, что он не хочет меня ни видеть, ни слышать.

— Наверняка у него есть на то причины, — едко заметила Алеся.

— Конечно. Первая и главная — она, — я кивнул на экран, — Любимица семьи, умница, папина дочка. А я ее убил...

Алеся насторожилась. Ухмылка исчезла:

— Как? Разве она не покончила с собой?

Я включил лампу, чтобы найти сигареты — комната снова обрела цвет, а майский день на экране наоборот, поблек. У ног часто дышала, высунув язык, Асти. Я потер виски. Цветные блики от витражного абажура с непривычки ударили по глазам.

— Многие удивлялись, такая разница между братом и сестрой — почти десять лет, и такие отношения... — сказал