Звездная пыльца - Надежда Паршуткина

— Обменяйтесь кольцами, — сказал он наконец.

Мы надели кольца. Три простых платиновых обручальных кольца, которые теперь навсегда связывали нас.

— Объявляю вас мужьями и женой, — торжественно произнёс священник. — Можете поцеловать невесту.

Мы с Мэттом переглянулись и, не сговариваясь, одновременно поцеловали её — каждый свою щёку. Она рассмеялась сквозь слёзы и обняла нас.

— Я так вас люблю, — прошептала она. — Так сильно, что это даже больно.

— Мы тебя больше, — ответил Мэтт.

— Невозможно, — возразил я. — Мы тебя любим больше вселенной.

— Спорить будем вечно? — улыбнулась она.

— Вечно, — ответили мы хором. — У нас теперь есть на это время.

Вечер мы провели на берегу океана — втроём, обнявшись, глядя на закат и слушая шум волн. Хлоя сидела между нами, её крылья расслабленно лежали на песке, а на безымянном пальце поблёскивало новое кольцо.

— Знаете, — сказала она вдруг, — я всегда боялась, что любовь — это выбор. Что придётся отказаться от чего-то важного. А оказалось… можно не отказываться. Можно иметь всё.

— Можно, — подтвердил Мэтт, целуя её в висок.

— Если это правильное «всё», — добавил я, целуя её в другой висок.

— Это правильное, — твёрдо сказала она. — Самое правильное в моей жизни.

Мы сидели так, пока не зажглись звёзды. А потом пошли домой — в нашу квартиру, в нашу новую жизнь. Вместе. Навсегда.

Глава 36

Мэтт

Первые недели после свадьбы были похожи на сон. На самый сладкий, самый невероятный сон, из которого не хотелось просыпаться.

Я просыпался каждое утро и первым делом смотрел на неё. Хлоя спала между нами, уткнувшись носом в моё плечо или в грудь Алика, её голубые волосы разметались по подушке, крылья тихо подрагивали во сне. И каждый раз моё сердце замирало от мысли: она моя. Наша. Навсегда.

— Опять не спишь? — тихо спрашивал Алик поверх её головы.

— Не могу, — шептал я в ответ. — Слишком счастлив, чтобы спать.

— Я знаю, — он улыбался той своей редкой, тёплой улыбкой. — Я тоже.

Мы лежали так, глядя друг на друга через неё, и в эти моменты ревность отступала куда-то далеко-далеко. Оставалось только тепло и чувство правильности всего происходящего. А потом просыпалась она.

— Ммм… — тянула Хлоя, потягиваясь, и от этого звука у меня внутри всё переворачивалось. — Вы опять на меня смотрите?

— Всегда, — отвечал я, целуя её в плечо. — Каждую секунду.

— Согласен, — Алик целовал её с другой стороны, и она смеялась — тем своим звонким, счастливым смехом, от которого хотелось жить вечно.

Утро начиналось с поцелуев. Сначала лёгких, нежных, дразнящих. Потом всё более глубоких, жарких, пока мы не забывали про завтрак, про планы, про всё на свете.

Я любил её по-своему. Резко, страстно, жадно. Я хотел её всю, сразу, без остатка. Когда я входил в неё, когда чувствовал, как её тело отвечает мне, как её крылья вздрагивают и раскрываются, я терял голову. Я целовал её шею, плечи, грудь, шептал её имя, как молитву, и двигался в ней так, будто это последний раз в жизни.

— Мэтт… — выдыхала она, впиваясь ногтями в мою спину. — Мэтт, пожалуйста…

— Что, маленькая? — хрипел я, ускоряясь. — Что ты хочешь?

— Тебя…

И когда волна накрывала нас обоих, я падал рядом с ней, прижимал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с моим.

Алик был другим. Он любил её медленно, глубоко, с какой-то невероятной нежностью, от которой у меня самого перехватывало дыхание, когда я смотрел на них. Он словно изучал её, каждую клеточку, каждую складочку, каждую реакцию. Его руки скользили по её телу, как по драгоценной карте, его губы находили самые чувствительные места, и она таяла под ним, как воск.

— Алик… — стонала она, запрокидывая голову. — Алик, я…

— Я знаю, — шептал он. — Я чувствую.

И когда он доводил её до пика, она кричала — тихо, приглушённо, но так искренне, что у меня сжималось сердце от счастья.

А иногда мы были вместе. Втроём. Это было… это невозможно описать словами. Когда двое любят одну, когда их руки встречаются на её теле, когда их губы по очереди касаются её губ, её шеи, её груди. Когда мы входили в неё по очереди, сменяя друг друга, а она принимала нас обоих, выгибалась, дрожала, сжималась вокруг нас.

— Я люблю вас, — шептала она в такие моменты. — Обоих. Так сильно… так правильно…

И мы чувствовали это каждой клеткой. После таких ночей мы лежали втроём, и молчали. Слов не нужно было — мы и так слышали друг друга. Её тихое дыхание, его ровный пульс, моё бешено колотящееся сердце.

— Знаете, — сказала она однажды ночью, глядя в потолок, — я всегда думала, что любовь — это что-то, что делит мир на «до» и «после». Но это… это не «до» и «после». Это просто… другой мир. Целиком.

— Мы построим его для тебя, — пообещал Алик, целуя её в висок.

— Вместе, — добавил я, прижимая её крепче.

Она повернулась и посмотрела на нас. В её глазах блестели слёзы — счастливые.

— Вы уже построили, — прошептала она. — Вы — мой мир.

Мы жили тихо и счастливо. Гуляли по городу, сидели в кафе, смотрели на закаты с набережной. Люди на Каллисто-прайм привыкли к нам — к двум мужчинам и девушке с голубыми волосами и крыльями, которые всегда были вместе. Кто-то улыбался, кто-то смотрел с любопытством, но нам было всё равно. У нас был наш мир, наша любовь, наше счастье.

— Мэтт, — позвала она однажды, когда мы сидели на балконе.

— Ммм?

— Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой, — она взяла мою руку и поцеловала пальцы. — Спасибо вам. За всё.

Я посмотрел на Алика — он сидел с другой стороны, держа её за руку, и улыбался той своей улыбкой.

— Это тебе спасибо, — сказал я. — За то, что выбрала нас. За то, что есть.

— За то, что согласилась на двоих таких придурков, — добавил