Ненужная жена ледяного дракона. Хозяйка проклятой лечебницы - Диана Фурсова

разрушенную корону, на круг детей, на Марфу с книгой клятв, на Миру, которая осторожно собирала пуговицы обратно в коробку — по цветам, чтобы никто не потерялся.

— Сначала закончим здесь, — сказала она. — Открыть архивы. Записать показания. Объявить защиту отмеченных. Отстранить Вестара и тех, кто поднял руки за корону. Взять под стражу Селесту до разбора её счетов. Найти Балдора. И принести сюда горячую еду.

Лорд Вестар моргнул.

— Что?

— Еду, — повторила Вера. — Люди держали круг, дети устали, свидетели с дороги, а суд у вас, как выяснилось, длинный и плохо организованный.

Марфа издала звук, подозрительно похожий на всхлип и смешок одновременно.

Каэль посмотрел на стражников.

— Вы слышали хозяйку.

Стражники растерянно поклонились.

Вера прищурилась.

— Я не хозяйка дворца Рейнаров.

Каэль спокойно ответил:

— Нет. Но, кажется, это первое разумное распоряжение, которое он услышал за много лет.

Где-то под куполом Зала Ледяной короны тихо треснул лёд.

И впервые этот звук был похож не на угрозу.

А на начало оттепели.

Глава 12. Хозяйка тёплого Севера

К Морвейн-Хольду они возвращались уже не изгнанниками, не обвиняемыми и не беглецами из чужого суда.

Они возвращались с открытыми архивами, сломанной короной, подписанными свидетельствами, временно отстранённым Вестаром, молчащей Селестой в отдельной карете под надзором стражи и с таким количеством людей, что старая северная дорога впервые за много лет казалась не пустой нитью среди снегов, а дорогой к дому.

Вера сидела у окна и смотрела, как белые поля сменяются чёрными елями. После столичного дворца даже эта суровая дорога казалась честной. Здесь холод не притворялся украшением. Он был ветром, снегом, трудной землёй, скрипом полозьев, дыханием лошадей, руками Орсена на поводьях, ворчанием Марфы из соседней кареты и тревожным молчанием детей, которые всё ещё не до конца верили, что после суда их не развернут обратно.

Каэль ехал рядом верхом.

Не впереди.

Вера заметила это ещё на выезде из столицы. Он мог бы занять место во главе отряда, мог бы вести людей как герцог, мог бы отдать приказы и ждать, что все выстроятся за его спиной. Но он ехал сбоку от кареты, там, где дорога позволяла, и лишь иногда наклонялся к окну, чтобы спросить, не устала ли Мира, не холодно ли Тимy, не нужно ли остановиться для тех, кто ехал в последних санях.

Ни разу не спросил так, чтобы это звучало приказом.

И ни разу не ждал благодарности.

Это было непривычнее любых признаний.

— Он всё ещё здесь, — сказала Мира.

Девочка сидела напротив Веры, держа на коленях коробку с пуговицами. После суда она почти не выпускала её из рук. В коробке теперь лежали не только пуговицы Майры, но и маленькие полоски ткани с именами тех, кого успели восстановить по архивам дворца. Белые, серые, синие, красные — порядок, который когда-то придумали в кухне, оказался сильнее ледяных печатей.

— Кто? — спросила Вера.

Мира кивнула на окно.

— Герцог.

— Вижу.

— Вы его простили?

Тим, сидевший рядом с Мирой, резко поднял голову.

Марфа, устроившаяся в углу и притворившаяся спящей сразу после третьего поворота, открыла один глаз.

Вера не стала улыбаться. Вопрос был детский, но слишком серьёзный, чтобы отмахнуться.

— Нет, — сказала она.

Мира нахмурилась.

— Но он едет с нами.

— Люди могут ехать рядом до того, как их простили.

— А зачем?

— Чтобы доказать, что они умеют идти рядом и тогда, когда им за это ничего не обещали.

Мира обдумала.

— А если он устанет доказывать?

— Тогда мы это увидим.

— И что?

Вера посмотрела в окно.

Каэль в этот момент придержал коня у обочины, пропуская вперёд сани с северными мастерицами. Одна из женщин уронила тюк с тканью, и герцог спешился раньше стражника. Поднял сам. Не подал приказ поднять. Не сделал широкий жест перед свидетелями. Просто поднял, стряхнул снег и закрепил ремень.

— Тогда, — сказала Вера, — он остановится. А мы пойдём дальше.

Марфа закрыла глаз.

— Разумный ответ, — буркнула она. — Непривычно разумный для женщины, вокруг которой рушатся короны.

— Я стараюсь разнообразить впечатления.

— Разнообразьте лучше ужином, когда доедем. От столичной еды у меня до сих пор чувство, будто меня кормили правилами.

Тим тихо фыркнул.

Мира улыбнулась.

И Вера вдруг поняла: они едут домой.

Не в поместье. Не в Проклятую лечебницу. Не в место ссылки.

Домой.

Это слово ещё не стало лёгким. Оно было тяжёлым, как ключ у пояса, как книга клятв в сундуке, как ответственность за людей, которые поверили открытым дверям. Но теперь оно не резало.

На закате дорога поднялась к Морвейнским воротам.

И ворота уже ждали.

Чёрные створки, когда-то пугающие, стояли раскрытыми настежь. Ледяные руны на них больше не горели мертвенным синим. Они светились мягким серебром, а в центре, над старым гербом, проявилась новая надпись. Вера увидела её ещё издалека и невольно прижала ладонь к стеклу.

Дом Северного Очага.

Морвейн-Хольд сам назвал себя.

Марфа выскочила из кареты так быстро, что Орсен едва успел подать руку.

— Вот ведь упрямые стены, — сказала она, глядя на ворота. — Сколько лет молчал, а теперь таблички сам пишет.

Вера вышла следом.

Снег под ногами был плотный, но уже не такой мёртвый, как в первую ночь. От ворот к дому шла расчищенная дорога. По обеим сторонам стояли люди: Лисса с детьми, Нила с дощечкой, Ран с перевязанной верёвкой через плечо, старый учитель, северные мастерицы, жители деревень, старики, дети с метками и без, путники, которые нашли здесь кров, и те, кто только пришёл узнать, правда ли двери теперь открыты.

Майра стояла впереди всех.

В руках у неё была сковорода.

— Это на случай, если столица опять привезла лишних умников, — объяснила она, заметив взгляд Веры. — У меня аргумент простой, зато убедительный.

Вера рассмеялась.

Не нервно, не от усталости.

По-настоящему.

Дом за воротами ответил тихим звоном окон. Не страшным. Радостным, если старые стены вообще могли радоваться.

Каэль остановился рядом, но не вышел вперёд.

Люди смотрели на Веру.

Не на него.

И он не пытался изменить это.

— Госпожа! — крикнула Нила. — Сад…

Она осеклась, будто слова не хватило.

Вера повернулась к дому.

За северным крылом поднималось серебряное сияние. Не яркое, не ослепляющее, а такое, какое бывает под снегом в раннее утро, когда свет ещё не