Тёмный сияющий замок - Д. С. Одесса

Она стискивает зубы, сопротивляется моей хватке и пытается поцарапать меня.

— Поняла?! — требую я более настойчиво.

Она коротко всхлипывает. После этого кивает. Наконец-то.

Я отпускаю ее и прохожу мимо.

— Если не хочешь опоздать, поторопись. Занятие у моего брата начинается через двадцать минут.

Мельком оглядываюсь через плечо. Она все еще стоит на коленях, пока не поднимается, оглядывается и замечает в конце тропы Венеру и Люсинду, которые наблюдали за сценой.

Мне все равно, что они думают. Мэдисон, видимо, нет, потому что она пробегает мимо меня со злыми слезами на глазах, а затем пускается бежать. Ей следует усвоить, кто перед ней, тогда она избежит этих публичных унижений. Но почему же мой разум твердит мне, что этого никогда не случится?

И, черт возьми, теперь я так ничего и не узнал о ее родителях. Что ж, так или иначе, она заговорит и когда-нибудь все мне расскажет.

Так что беги, маленькая шлюха. Я поймаю тебя быстрее, чем тебе хотелось бы. Я с тобой еще не закончил.

Глава 21

Мэдисон

Снова разжимая кулак, он роняет ручку. Карандаш в десятый раз выскальзывает из его металлических пальцев, и он ругается. Сегодня Плутон заметно более угрюм, чем вчера. Он кажется рассеянным, нетерпеливым, внутренне взволнованным.

— Что с тобой? — спрашиваю я его, поднимая правую ногу на край стула и закрывая книгу.

— Ничего… просто ужасно спал. — Здоровой рукой он проталкивает карандаш между металлических пальцев.

Деметриус отрывается от своей курсовой.

— У него сегодня ночью были боли. Фантомные боли, — объясняет он мне. Я остаюсь при своем непонимании.

— Что это за боли? — интересуюсь я, никогда о таких не слышав.

— Адские боли, — хрипит Плутон, не поднимая лица и не глядя на меня.

— У него болит рука, которой больше нет, — рассказывает Деметриус.

— Разве так бывает? — Как может болеть часть тела, которой нет?

— Еще как. Я бы тоже хотел, чтобы их не было.

— Что, среди прочего, связано, — продолжает Деметриус, — с тем, что твой разум до сих пор не переварил, что у тебя больше нет руки. А почему нет? Потому что ты не принимаешь это. Это чистая психология.

Плутон с раздражением отворачивается к полузакрытому окну.

— Попробуй-ка сам смириться с тем, что у тебя навсегда отсутствует часть тела. Ты не знаешь, каково это.

Мне стало жаль Плутона. Потеря предплечья, должно быть, дается ему очень тяжело. Высокотехнологичный протез, возможно, хорошее решение, но никогда не заменит полностью его потерянную кисть.

Я рассеянно уставилась на закрытую книгу Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Я так часто представляла своего брата Дорианом. Он был таким чистым, идеальным, а потом судьба нанесла удар, и он свернул с пути. Он, как и Плутон, очень страдал от того, что перестал видеть. Для него жизнь потеряла смысл, потому что для него осталась только тьма. Та, которую мы оба так сильно ненавидели.

Неделями, после того как он в семь лет полностью ослеп, он сидел на своей кровати, не вставал, не ел, не разговаривал. До него было трудно достучаться. Я ложилась рядом с ним, когда возвращалась из школы, в то время как приемная семья просто хотела от нас избавиться. Слепой ребенок был для них слишком хлопотным, слишком утомительным, слишком обременительным.

Им пришлось бы перевести Кассиу в другую школу, иметь дело с терапевтами и учреждениями для детей с ограниченными возможностями. Для них это было слишком. Вместо того чтобы дать Кассиу утешение и надежду, они оставили нас одних. Они запирали его в комнате под предлогом, что иначе он может пораниться. Мне тоже было всего семь, но я надеялась, что мы наконец перейдем в новую семью или нас отправят обратно в приют. Лучше уж там, чем запертым в маленькой комнате под крышей. Одиночество шло Кассиу не на пользу, а мне не разрешали оставаться с ним весь день. В конце концов, я должна была ходить в школу, помогать по хозяйству, выполнять поручения.

— Я тоже не знаю, каково это должно быть, — говорю я, глядя на книгу и обводя указательным пальцем золотые буквы. — Но я была рядом, когда мой брат полностью ослеп. Я, наверное, прошла через каждую фазу, что пережил он, Плутон. Это было не всегда легко, потому что он часто сдавался, его травили другие дети, и он больше не мог играть, резвиться и бегать, как другие.

— Как он смирился с этим? Сколько ему было лет, когда он ослеп?

— Всего семь лет. Это был долгий процесс, пока он не примирился с переменами. Это заняло время. Были хорошие дни, а были и плохие. Ты не поверишь, как часто мне приходилось поднимать его с земли, потому что он падал, не замечал ступеньку, несмотря на трость. Он врезался в людей или спотыкался о собачий поводок. Каждый раз это его добивало. Ему было стыдно быть другим. И он ненавидел себя за это.

Я облизываю губу, убираю ногу с кресла и поворачиваюсь к нему. Плутон смотрит на меня с любопытством.

— И теперь он себя не ненавидит?

— Он научился жить с этим и нашел другие радости в жизни. У него слух точный, как у рыси, и он сам научился проецировать картины в своей голове. Иногда он рассказывает мне, как представляет себе что-то, что в реальности выглядит совсем иначе. И он прекрасный пианист. Своими самостоятельно сочиненными мелодиями он пробуждает в моей голове чужие миры. Я не думаю, что люди, которые видят, могут жить так же эмоционально, тонко и интенсивно, как он.

— Он тоже играет на пианино? — уточняет Плутон. Я киваю.

В этот момент я могу легко представить их вместе. Кассиу наверняка смог бы помочь Плутон, дать ему совет и показать, что жизнь с ограничением все еще может быть прекрасной.

— Да. Сначала это было ужасно, потому что он не всегда попадал по клавишам. — Вспоминая об этом, я морщусь. Он изрядно мучил мой слух. Как часто я затыкала уши берушами, чтобы выдержать этот перебор. Я делала это для него. Потому что, если бы я сказала ему остановиться, он потерял бы к этому интерес. — А потом с каждой неделей, каждым месяцем, каждым годом он становился лучше. Нужны практика и упорство. И ты бы не сидел